You raped my heart

Яма трясется. Ее шатает так, что Кристине кажется, что она вот-вот упадет с койки на жесткий, холодный пол. Уилл перед ней бледен. Губы его сосредоточенно сжаты, глаза бегают. Мерзко. Противно. Тошно. От него. От всего того, чем он является. Но додумать девушка не успевает. Стены сотрясает мощным грохотом. Столь сильным, что с потолка сыпется известка, а камень режут узоры трещин. Кристина, в ужасе приложив ладонь ко рту, наблюдает, как темная, ветвистая, косая полоса ползет по белому кирпичу, укутанному в известку, змеится, пускает свои клешни к плинтусу и оттуда ныряет на пол. Тяжелые плиты тут же начинают раздвигаться, расходиться. Словно от землетрясения. И вот снова. Бах. И палату так трясет, что мебель не стоит на месте. Скребет своими ножками, цепляется за безучастный, немой камень. Кристина забывает об Уилле. Она со страхом смотрит на все происходящее. Рефлексы мозга, сознания призывают действовать, спасаться, бежать, не сидеть на одном месте, но горло что-то спирает, давит изнутри на его стенки, рвется вверх, ко рту. То ли тошнота, то ли духота, то ли дурнота. Еще один мощнейший толчок. И тогда Яма не выдерживает. На глазах двоих изумленных и остолбеневших людей начинают рушиться стены. Они падают словно подкошенные, выкорчевывая кирпичи и верную многолетнюю кладку. Стены выплевывают работу простых мастеров, издеваются, почти надсадно хохочут с грохотом и хлестким звуком все падая, падая и падая. Когда увесистый камень бьет практически в койку, Кристина вскрикивает и с невиданным проворством для ее измученного тела соскакивает с кровати. Врезается в грудь Уилла, и молодой человек рефлекторно сжимает ладони на ее плечах. Его пальцы столь цепкие, что режут ее кожу без ножа. И девушка брезгливо выпутывается из его непрошеных объятий, кривит лицо. Но Уилл будто не замечает. Фаланги у него подрагивают, а ладони — потные. И лицо белее мела. Уилл боится. Больше, чем она — Кристина. Родную фракцию трясет, шатает и крутит. С потолка летит теперь не только известка, что пеплом оседает на одежде и волосах, но и камни. Мельче, крупнее, острее, тупее — самые разнообразные. Они начинают отстукивать трель смерти. И есть в ней что-то чумное и победоносное. Кристина жмется к стене. И так во время. Огромная каменная глыба, бывшая некогда полом верхнего этажа, падает прямо перед носом девушки, отрезая ее от Уилла и всей остальной палаты. Возможно, камень упал прямо на молодого человека. Кристина с ужасом осознает, что в ее сердце, там, за грудиной шевелится отвратительное желание — она хочет, чтобы он был мертв. Уилл и Эдвард. Живые мертвецы с пустыми глазницами. Стоит лишь закрыть на мгновение глаза и представить. Очередной грохот вырывает девушку из краткого плена своих мыслей и порочных желаний. И хорошо. Задумавшийся — не жилец сейчас. А Кристина хочет жить. Она стоит, лопатками царапая стены, всем позвоночником вдавливаясь в холодный камень, будто желая с ним слиться, и так сжимает руки в кулаки, словно ищет недостающие силы. Моральные, физические — хоть какие-нибудь, чтобы просто взять себя в руки. Девушка пытается открыть рот, сказать что-то, но язык ловит лишь известку с губ. И в горле хрипота. И хочется плакать. Рыдать. Рвать ногтями горло. Потому что все это слишком. Эрик, Эдвард, Уилл и этот грохот. Не надо быть Эрудитом, чтобы понять, что фракция рушится. Горит бесславно и безвестно, то ли специально, то ли ненароком. Еще один громогласный звук, режущий барабанные перепонки. Бом, бом, бом. Трах. И что-то так страшно крякает вдалеке, а затем полыхает. И нос смуглокожей девушки втягивает запах гари. Яма действительно горит. И впервые Кристину накрывает паника. Заваленная камнями, еще с не до конца окрепшими рукой и ногой, чью плоть пробороздили ее же собственные кости, морально разбитая, почти убитая — Кристина понимает, что у нее не осталось сил. Дело не в желании или нежелании, а в том, что шевелиться действительно трудно. Весь ужас пережитого обрушивается на ее плечи с такой удушающей силой, что становится страшно. Впервые и по-настоящему. И ладони в кровь, царапая о стену. Так надо. Боль не дает провалиться в забытье. А Кристине так хочется. Она устала. И в этот самый момент девушка осознает, что в ее мозгу крутится одна назойливая мысль. Жадная, нужная, практически жданая. Она думает о нем. Об Эрике. О том, что он делал, говорил, как смотрел, как касался, как целовал. Это было волнительно. Кристина признает. И в этот момент кажется себе столь жалкой и никчемной. Посмотрите на нее. Привалилась к стене, ноги едут по полу, вся в известке и с опухшими глазами да блестящими щеками. И жизни нет во взгляде. Где та Кристина, которой она всегда была? Нет ее, вытравили. Бездушным суррогатом заменили. Эта Кристина не хочет жить, себя хоронит, на тот свет провожает. А потом ладонью по камню. До крови. И жидкость рдяная из раны. Кристина, очнись. И тогда голова проясняется. До мутного, измученного сознания доходит страшный факт — Яма рушится, а она зажата в каменной ловушке. Вдох. Выдох. Сосредоточиться. Кристина сжимает виски пальцами. Рукава кофты едут вниз, обнажая фиолетовые кровоподтеки на смуглой коже — работа Эдварда и Уилла. Мерзавцы. Нет. Не то. Не сейчас. Девушка прислушивается. Время от времени раздается грохот — камни продолжают падать, руша всю кладку сердца фракции огня, кося длинные коридоры, перегрождая их огромными валунами и завалами, ломая железные лестницы, ведущие к спасительному свету. Остается лишь темнота, духота и запах гари да вкус желчи на языке. Кристине хочется отплевываться. Но девушка старается всего лишь размеренно дышать. Вдох и плавный выдох. И снова. А потом громкий взрыв практически над самым ухом. Кристина непроизвольно вскрикивает, приседает на корточки, обхватывая голову руками, скрючиваясь на полу, в углу. А ее засыпает известкой, мелкие камни путаются в ее волосах. Вся одежда из черной становится белой. Цвет пепельный, выжженный. Кристина не знала, что бывает так страшно. — Вот ты где, — голос ярый, раздраженный, с сардоническими нотками, но притом такой уверенный, что девушка даже поднимает голову. — Какого хера ты здесь расселась? — Эрик… Он возвышается над ней. Далекий и чужой, знакомый и близкий. Странный человек со странными чувствами, что стелют его стальные глаза. И вместо крови у него ржавое железо. Хлюпает в венах, травит. Но Кристина отчего-то зажимает рот ладонью и всхлипывает. Так тонко и глухо. — Твою мать! Только этого еще не хватало, — он наклоняется к ней, впивается пальцами в плечо, заставляя встать. Практически вытягивает ее измученное тело наверх, а она цепляется за его предплечья. Как в той страшной комнате после ада. — Не реви. — Говорит он. — Идти можешь? Кристина поспешно вытирает пальцами щеки, моргает, стряхивая влагу с ресниц. И втягивает носом воздух. Зря. Известка тут же оседает в носоглотке. И девушка кашляет. А Эрик крепко держит ее за плечо. — Пошли, — голос скрипучий, клокочущий в горле. Такой привычный. Кристина запинается на этой мысли. Потому что среди истерзанных камней, горящего вдалеке пожара, запаха гари и мелкой пыли, стелющей глаза, она кое-что понимает. Эрик стал для нее привычен. Вот так просто. Практически естественно. Аж тянет рассмеяться в голос. Громко и зычно. Но не время и не место. Но мужчина этот больше не вызывает у нее опасений. Любопытство, интерес, желание понять и узнать. И еще то самое чувство, от которого ее напряженные соски царапают майку. Даже сейчас оно колышется в ней, когда девушка смотрит на широкой разворот его плеч и мощную шею. Как сука во время течки. Это отвратительно. Должно так быть. Но внутри что-то ликует. Он толкает ее в плечо. Кристина спотыкается. Колени сминаются камнем. Эрик же даже не помогает ей встать. Ноги у нее еле гнутся, мышцы одеревенели, а низ живота продолжает тянуть болью. Ты был прав. Ей хочется прошептать это, бросить мужчине в спину. Признать свое поражение. Я — слабая, Эрик. Ты выиграл. Но запомни, что пытаться идти дальше я никогда не перестану. Это все мысли. Клубятся, налезают друг на друга. И шаг, потом снова один. Локти, костяшки, колени в кровь. Когда-нибудь до мяса. До мраморной кости. Она знает. — Кристина, мать твою, да приди ты в себя! — Его лицо так близко, и он трясет ее за плечи. — Я оставлю тебя здесь, девочка. — Шипит он своим низким голосом. — Приходи в себя. — И удар по щеке. Отдается звоном в мозгу, бьется в сознании. Даже такой слабый, почти неуверенный. И осознание кренится ближе к миру реальному, чем к эфемерному. Девушка трясет головой, различает очертания разрушенного коридора и разваленных стен. Ноги ступают по мелким камням и каменной крошке. Шаг за шагом. И Кристина трет виски, все больше возвращаясь к мгновению, к настоящему. И вместе с осознанием приходит боль. Такая колючая, едкая, что девушка кривится. — Что произошло? — Голос ее тихий и ломкий. — Ямы больше нет, — говорит Эрик, огибая огромный камень, что явно был потолком. Кристина следует за мужчиной, и ей в глаза бросается алый сгусток, застывший на поврежденных плитах. Девушка в который раз зажимает рот рукой. Это тошнота. Не сейчас. Теперь голова гудит постоянно, будто что-то скребется о череп изнутри. Кристина сильно хмурит брови и еле терпит. Отвлекают лишь ногти, которые девушка запускает в собственную кожу. Так действительно легче. Отвлеченнее. Отрешеннее. — Эрик? — Ну что? — Она не видит, но легко может представить, как он закатывает глаза. — Так что произошло? — Послушай, — он резко останавливается, и девушка чуть не налетает на него. Когда мужчина поворачивается, она сталкивается с его глазами. Те горят чумным огнем. — Заткнись. Ты меня уже заебала. Не время и не место говорить. — Голос у него — раскаленная сталь. — Поэтому захлопнись и не давай мне повод думать, что ты в конец тупая. Кристина молчит. Грубо. Резко. В стиле Эрика. И поджимает губы. Она думала о чем-то ином? Вот он. Во всей красе. И все сказанное им было еще столь гуманно. Она понимает, осознает, догадывается. — Можно еще один вопрос? — Тихий, осторожный голос, пока они идут, как кажется, по нескончаемому, петляющему коридору. И откуда только мужчина знает, куда идти? Плечи у Эрика напрягаются, движение становятся затянутее. Ему не нравятся расспросы, разговоры и прочие вещи. Кристина осознает. Но все же. — Как думаешь, Эдварда могло придавить камнем? И вот тогда он разворачивается. Замирает в паре шагов от хрупкого, маленького существа, кутающегося в старую толстовку. Эрик рассматривает ее неспешным, изучающим взглядом. От него не ускользает ни одна деталь: ни пышные синяки на коже, ни заплаканное лицо, ни трясущиеся губы. Девчонка. Юная и неопытная. А ведь храбрится, хорохорится. Дура. — Думаю, могло, — протягивает он и снова разворачивается. А Кристина все стоит и чего-то ждет от него. Идиотка. Такая тупая. Аж больно становится вдалеке за грудиной, кровоточит. Эрик — это просто Эрик. И все. Когда они заворачивают за один из многочисленных углов, то девушка вскрикивает. Застывает, замирает, с поднесенными ладонями ко рту, и в глазах ее пляшет ужас. Черти в Аду гогочут. Кристина не сомневается. — Нет, — шепчет она, даже не пытаясь скрыть слез. – Нет. Перед ней на бетонном полу раскинулось тело. Оно изогнуто в неестественной позе. Руки и ноги приняли столь непривычные углы, что составляют геометрическую фигуру. Человек так выглядеть не должен. Кристина плачет, когда смотрит на кровавую кашу вместо одной части лица, когда видит, как тяжелая балка переломила позвоночник пополам. Она рыдает. Кэм не заслужил такой участи. — Хватит, — рычит Эрик, а она мотает головой. — Пошли. Иначе я тебя здесь брошу. — Катись к черту, ублюдок! — Крик сквозь слезы. И горло сипит. — Дура. Сильные руки обхватывают ее за талию, тащат в сторону. А Кристина пытается вырваться. Ее попытки кошачьи, а перед глазами — маревая пелена. Она не знала, что жизнь такая. Мутная, неправильная, ломаная. Так не должно быть. Это как-то дико, античеловечно. — Пусти, — скулит она, а Эрик перехватывает ее руки и крепко сжимает их. — Успокойся, — голос у него тихий, но от него веет холодом. — Иначе я вставлю кляп тебе в рот. Серьезно. — Кристина всхлипывает. — Мы почти пришли. — Всхлип еще сильнее. И такие неожиданные слова от него. — Люди умирают, девочка. Смирись. Этот мир жесток. — Поддержка? Скрытая, завуалированная, латентная, но она. И горло больше так не давит. Когда молодые люди оказываются на улице, то девушка вертит головой — она не понимает, где они очутились. Какие-то старые, заброшенные здания, скособоченные и кривые, с выбитыми стеклами и разрисованными граффити стенами. Пошлые фразочки, вульгарные и грубые. Так думает Кристина, когда бегло смотрит на них, скользит взглядом по буквам. — Кристина! — Девушка только поворачивает голову, как ее обнимают теплые руки и стискивают так сильно. Мягкие, ласковые и столь знакомые. — Ты живая, — с придыханием выдает Трис. Глаза у Приор блестят ненормальным блеском, лицо, как и руки, все выпачкано. Но сердце в груди подруги бьется гулко. — Живая, — Трис улыбается и снова крепко обнимает Кристину. — Живая, — отзывается та почти с настоящей улыбкой, утыкается носом в волосы Трис и ощущает малую долю покоя. А потом слышит. — Эрик. — Четыре. Поворачивает голову, чтобы взглядом наткнуться на других. На братьев Педрад — Юрай чуть кивает ей, на Тори, на девчонок, чьих имен Кристина не помнит, на здоровых молодых парней. Мало, так мало. — Где… — Прочищает горло, — где остальные? — А ты не знаешь? — Четыре переводит взгляд на девушку. Кристина мотает в ответ головой, руки Трис по-прежнему греют ее плечи. — Предатели, — чеканит молодой человек. — Как он. — И кивок головой в сторону Эрика. — Твою мать, Итон, — цедит сквозь зубы тот. И Кристина хмурится. С чего это Эрик так называет Четыре? — Так сложно поверить в то, что я — не предатель, да? — Ты был близок Максу. — А ты не подумал, что это меня предали? Кристина переводит взгляд с одного на другого. — Что происходит? — Говорит уверенно и твердо. Эрик сплевывает на землю, кидает косой взгляд на Четыре, а потом ухмыляется. — Не будь мудаком. Смотри шире. Макс предал не только вас, но и меня. — И злость в его голосе такая настоящая, такая искренняя. — Я доверял этому человеку. Всю жизнь. А он разрушил мой дом. — И снова плевок на землю. Ярый, злой. Кристина смотрит и видит то, что не замечают другие — Эрику больно. — Что произошло? — Она повышает голос на октаву, звучит еще громче. — Фракции больше нет, — со вздохом произносит Четыре. — От нее осталось пепелище. – И, повинуясь внутреннему порыву, девушка поворачивает голову. И видит. Земля там черная и пылающая. Очаги огня вспыхивают то тут, то там. Ямы действительно больше нет. — Макс продался Джанин Мэттьюс, — говорит Эрик. — Продал ей нас, Бесстрашных, верных солдат. — Лицо Кристины вытягивается, белеет. — Здесь те, кто не пошел за ним, кто не согласен с тем, что он хочет навязать. — Макс? — Выдыхает Кристина. — Да, — Эрик ухмыляется зло и зажимает сигарету меж зубов. — Иногда нас предают те, от кого мы этого не ждем. — Он щелкает зажигалкой. — Сука же хочет власти. — Произносит мужчина, разворачивается и делает первый шаг. За ним тянутся другие. Четыре нагоняет Зика и о чем-то бурно с ним говорит, жестикулируя. В спор вступает Юрай. Трис сжимает руку Кристины сильнее. Ладонь у подруги теплая. Девушка улыбается Приор и переводит взгляд на знакомую широкую спину. С Эриком равняется Тори. И то, как она кладет руку на его плечо, как шепчет что-то ему на ухо, почти касаясь губами кожи, режет что-то внутри Кристины. В этих жестах слишком много интимного. — Куда мы? — Вопрос, в сущности, ничего не значащий. Это просто, чтобы отвлечься. — К афракционерам, — говорит Трис. — Они — единственные, кто может противостоять тому, что грянуло в Чикаго. — Подруга задумчива. И Кристина понимает, что слишком многого не знает, что даже не может сейчас вникнуть в суть происходящего. Просто делает. Механически. — Пешком? — Но кое-что девушку еще трогает. — Поездом пользоваться небезопасно, — просто отвечает Трис. А Кристина снова смотрит на Эрика. И тут ее сознание режет удивительная, просто поразительная мысль. Дикая и ненормальная. Но правдивая. Он искал ее. Яма рушилась, камни гудели под ногами, люди умирали, друзья предавали. А он искал ее. Эрик пришел за Кристиной. И в этот момент девушка понимает, что клубок мыслей пришел к окончательному тупику. И сплошное незнание.