You raped my heart

— Заткнись. — Это первое, что слетает с ее губ, когда Кристина приходит в себя, когда удивление схлынивает, уступая место иным чувствам, когда в душе ее ворочаются отвращение и брезгливость к человеку, стоящему напротив. — Разве хорошие девочки так говорят? — Какой же у него противный, мерзкий голос. Кристину передергивает. И даже едва заметно ведет плечами. Но старается держать себя в руках. Отвратный мальчишка. И как только так вышло, что они родились в одной фракции? Питер Хэйес был настолько лживым, продажным существом, сущей тварью, что где-то там, наверху, точно ошиблись, даруя ему жизнь в черно-белой фракции. Ошиблись вообще, даруя ему жизнь. Девушка морщится. Это не от присутствия Питера. Это уже от собственных мыслей, что пугают ее. Раньше она никому не желала зла и смерти. Раньше она могла лишь дерзить, гордо задирать свой нос, презрительно вскидывать брови и колко отвечать. Искренние слегка надменны. Есть такой грех в ее бывшем доме. Правда, они совсем не лицемерны, не так эгоцентричны и не столь тщеславны как Эрудиты. А ведь Эрик из Эрудиции. Лишняя мысль. Кристина бы и вздохнула, но в ее крови кипят такие эмоции неприятия, что она может лишь думать. Смотреть на Питера и осознавать, как она сама изменилась. То ли Бесстрашие меняет ее, то ли все те события, что на нее обрушились. Бесстрашие — жестокая фракция, опасная, черная, темная. В ней воспитывают солдат. Кристине же кажется, что взращивают убийц, не знающих жалости и сострадания. Ведь не так все должно быть. Неужели это заслуга Макса? Неужели он настолько предал свою фракцию? Не только физически, продав ее сучке в синем пиджаке и с директорскими очками на носу, но и ментально, предав абсолютно все идеалы фракции огня? От этого действительно тошно. Фракция ведь выше крови. Но ее собственные внутренние изменения никак не связаны с Максом, с разрушением дома, даже с Питером, который стоит сейчас перед ней, нахально усмехаясь одними губами. Они связаны с тем, что с ней сотворили. Так жестоко, местами нелепо и просто, что аж хочется дико захохотать. А ведь все началось с Эрика. С той боли, что он причинял ей, с его едких, бьющих, словно сталь в сонную артерию, слов, с колючего взгляда исподлобья и звуков жесткого голоса, безучастного к страданиям других. Но он не оказался вселенским злом, хотя был лучшей кандидатурой на это место. Он оказался всего лишь человеком с выжженной душой. И Кристину пугала странная мысль о том, что она хочет знать больше. О нем и о всем том, что его окружает. Зачем? Понятия не имеет. Просто ей надо, столь необходимо, что приходится до боли сжимать кулаки, ногтями входя в собственную плоть, оставляя следы-полумесяцы с краснеющей по их кромке кожей. Эрик — не зло. Злом стали друзья. И от этой мысли было так дико. Теперь Кристине сложно доверять окружающим. С каждым днем ей все труднее находить себя прежнюю. Поэтому желать смерти Питеру Хэйесу теперь кажется ей нормальным. Эрику она смерти никогда не желала, может лишь в злую шутку, но не всерьез. По-настоящему она захотела смерти Эдварда, когда лежала на том столе и стеклянным взглядом смотрела в потолок. По-настоящему она захотела смерти Уилла, когда голос его сочился ядом, а глаза сверкали, оттеняя неестественную бледность кожи. А теперь она хочет смерти Питера. Ни за что. Просто так. Просто потому, что он стоит здесь, возвышается над ней, почему-то думает, что он лучше, интересуется ее подругой. Просто Кристина стала такой. Девочкой, что желает смерти. — Что это у тебя? — Молодой человек хватает ее за руку, сдавливая синие запястья. — Неужто шкуру кто-то попортил? — И снова его рот расползается в такой знакомой ухмылке, с которой он ходил по Яме, будучи неофитом. Наверное, с такой же ухмылкой он хотел скинуть Трис в Пропасть и убить Эдварда. Жаль, что второе ты не сделал. Мысль неожиданная. Но Кристина осознает, что если бы Питеру удалось тогда выколоть глаз Эдварду, то насильника бы не было во фракции, то ее тело все еще бы оставалось чисто и не замарано. На глаза набегает злая влага, и девушка часто моргает. Вот оно как бывает. За одним следует другой, цепь событий, что зовут жизнью. В один момент она может пойти по одному пути, а в другой — по иному. Гребаная философия. Но Кристине до того становится тошно, что хочется зарычать. В душе рождается лютая ненависть к этому человеку. Потому что он мог предотвратить все то, что с ней произошло. Какая, однако, ирония. — Отпусти, — рычит Кристина с такой злостью, что пальцы Питера разжимаются. — Мразью был, мразью и остался. — Она с такой силой толкает его в плечо, что Хэйес делает шаг назад, недоумевая, откуда в этой хрупкой, тощей и измученной девчонке столько силы. Ну и к черту. Кристина его всегда раздражала, вызывала вящее неудовольствие. Сильнее его бесила лишь эта девчонка-Стифф. Кстати, о ней. — Так Стифф тоже здесь? — Орет Питер в спину удаляющейся Кристине. — Отъебись. — Вот и весь ответ. Дурная она. И ломаная. Его глаза это замечают. Девушка знает, что неоправданно груба, что злословит просто так. Но ей тошно. Слишком тошно. Она бы с удовольствием поколотила бы сейчас грушу, дала выход всем тем эмоциям, что скопились внутри. Но у нее есть лишь ледяная вода, тонкой струйкой бегущая из крана. Кристина так и замирает перед зеркалом. Оно грязное, с трещинами, идущими из правого верхнего угла, чертящими черными траншеями когда-то гладкую, безукоризненно чистую поверхность. Это зеркало как отражение ее мира. Треснутого, изношенного и надрывно живущего. Кристине хочется ударить собственное отражение кулаком, но она сдерживается. Будет кровь, и боль, и осколки на грязном кафеле. Потом объясняться перед незнакомыми людьми. Надо же, разум все еще властвует над чувствами и эмоциями. Девушка умывается. Она плещет водой на свою кожу. Капли застывают маленькими радужными кристаллами на ее щеках, губах, носу, попадают на шею и даже едва-едва мочат футболку. Кристина подставляет свои запястья холодной воде. Синяки такие огромные, что, кажется, сойдут нескоро. Она остужает пылающую кожу, а затем возвращается к собственной кровати. Часы отстучали семь утра. Кристина знает, что больше не уснет. Она просовывает руки в рукава куртки и поправляет ее полы. Не надо, чтобы ее друзья видели эти синяки. Внимательный Юрай точно поймет, что здесь виноваты не камни, падающие сверху, а чьи-то злые руки. Да и лоб Трис прочертит озабоченная складка. Ей не хочется беспокоить друзей. А синяки со временем сойдут. Придется поносить длинные рукава. Невелика беда. Кристина хочет одиночества. Она уходит из спальной комнаты, заставленной кроватями, поднимается по бесконечной веренице ступеней туда, к верху. Крыша для Бесстрашных словно символ угасшей свободы. И девушка толкает ржавую дверь. Она отзывается дребезжащей мелодией медного железа. Но Кристина не обращает внимания. Ее черные кроссовки мягко ступают по крыше. Девушка подходит к парапету и останавливается около него, засовывая руки в карманы куртки. В одном из карманов она нащупывает складной нож и дивится тому, откуда он здесь взялся. Но Кристина долго об этом не думает. Она стоит, смотрит на занимающийся день, ласковыми лучами орошающий Чикаго и закрывает глаза. Без мыслей. Без чувств. Так легко. Свободно. Девушка проводит на крыше здания еще некоторое время, а потом спускается вниз. Как раз к завтраку. В самом низу, когда она сходит с последней ступени, ее останавливает чужая рука. — На крышу подниматься запрещено, — цедит неприветливый голос. Кристина чуть поворачивает голову и видит девушку. Волосы у нее когда-то были светлыми, но теперь покрылись грязью и свисают палками. Пирсинга или татуировок Кристина не видит. Значит, не Бесстрашная. Афракционеры — отбросы всех фракций. В данном случае безжалостны не только Бесстрашные. Девушка сжимает в руке пистолет. И Кристине становится не по себе. Она кивает на предупреждение и идет искать хоть одно знакомое лицо. Странные правила царят в этом месте. Словно они меняют одну диктатуру на другую. Неужели все в этом мире лишь так? Кристина не хочет задумываться. Не сейчас. Слишком тяжело. И голова до сих пор будто сделанная из чугуна. Девушка идет по каким-то коридорам, проходит мимо общей спальни, заворачивает за угол и останавливается на пороге очередного большого зала. Здание очень похоже на один из бывших супермаркетов. Зал огромен. Потолок высокий, стены толстые и прочные. Кристина окидывает взглядом присутствующих людей. Замечает братьев Педрад и какую-то девушку, положившую голову на плечо Зика. Кристина присматривается. Кажется, это Шона, одна из Бесстрашных. Брюнетка никогда толком с ней не общалась, но вроде это именно она. Рядом с Юраем опускается Марлен. Вот ее Кристина узнает. Интересно, что они думают о том, что Линн оказалась предательницей? Ведь она была им близка. Кристина наблюдает, как Марлен улыбается Юраю, а тот давит улыбку в ответ. И девушка отворачивает голову. Ей неприятно смотреть. Чувство отвратительное и скользкое. И сейчас, такой разбитой, ей трудно его подавить. С чего она вообще взяла, что она может чего-то ждать от Юрая? Дура. Взгляд ее запинается о знакомую фигуру. Эрик сидит, широко расставив ноги и вертя в руках четки. Он не ест. В отличие от Тори, которая сидит, спиной опершись о его плечо и возя вилкой в консервной банке. Они оба молчат. Но он не пытается оттолкнуть Ву, словно не против ее близости. Интересно, как давно все это продолжается? Кристина чувствует, как у нее скрипят зубы. От злости, раздражения и даже зависти. В ее душе что-то меняется с такой скоростью, что девушке становится страшно. Так не должно быть. Нет. Она поворачивает голову в другую сторону и собирается уже сделать шаг, как замирает. Это уже слишком. — Ух ты! Только посмотрите на нее. Какой бравый Стифф. — Кристина слышит, как Питер смеется. Он стоит на расстоянии вытянутой руки от Трис Приор. Та не в меру зла. Вон как раздуваются ее ноздри. Питеру всегда нравилось ее доставать. И вот игрушка вернулась. Только мальчик просчитался. — Уйди отсюда. — Тон негромкий, но до того отчетливый, что Питер поворачивает голову. Рядом вырастает Четыре. Он кладет свою широкую ладонь на плечо девушки, и Трис видимо расслабляется. — Я справлюсь сама, — Кристина видит, как это шепчут ее губы, пусть и почти не слышит. — Семейка Стиффов, — цедит сквозь зубы Питер. — Отребье. — Хэйес сплевывает под ноги Итона и Приор, разворачивается на пятках и уходит. Он проходит мимо Кристины, задевает ее плечом, даже не бросая на нее взгляд и растворяется в темноте коридора за спиной девушки. Что ему вообще надо от Трис? Еще один имбецил. Кристина снова смотрит на Трис и Четыре. Девушка тонет в его теплых объятиях. И брюнетку изнутри царапает что-то такое страшное, лютое, что она мигом поворачивается, цепляется пальцами за косяк и уходит из зала. Есть она перехотела. И спиной она даже не чувствует, как ее хрупкую, миниатюрную фигуру провожают два взгляда. Один цепкий, холодный. Эрик дергается, чуть толкает Тори локтем, и та чуть не падает. — Сдурел? — Спрашивает она, роняя вилку на пол. — Я тебе не кавалер, — говорит он. — Ты — придурок, — фыркает Тори и садится нормально. Она привыкла. — Не зарывайся. — И в его голосе такая сталь, что Ву покорно замолкает. Ссориться с Эриком ей совсем не хочется. Второй взгляд теплый, почти ласкающий, сейчас едва задумчивый. Марлен щелкает пальцами перед лицом Юрая. Тот как-то отрешенно кивает и думает о Кристине. Она кажется ему задавленной. Лишь Трис так и не заметила собственную подругу, увлеченная Четыре. Весь день Кристина занимается изучением своего нового дома. Она ходит из комнаты в комнату, узнает, где живет Эвелин Джонсон, какие помещения отвели для бывших лидеров Бесстрашных. Она узнает, что афракционеры держатся группами. Бывшие Эрудиты, бывшие Искренние, бывшие Дружелюбные, бывшие Отреченные, если таковые тут имелись, потому что Отречение была единственной фракцией, забиравшей к себе своих выходцев. И, само собой, бывшие Бесстрашные. Везде касты, везде деление, везде этот чертов социум ставит свои правила. Кристина лишь вздыхает. Если она хочет жить, то ей придется смириться с тем, что диктуют ей обстоятельства. Также девушка узнает, где афракционеры хранят оружие. И, конечно же, к нему допускают далеко не всех. Она узнает, что на самом нижнем этаже есть большое помещение, оборудованное под тренировочный зал. Это лишь с виду афракционеры — сборище маргиналов. Здесь все гораздо организованнее и цельнее, чем думают лидеры фракций. И осознание этого вызывает в душе Кристины мутные мысли. Она возвращается в общую спальню. Сейчас там никого нет. Уже наступил вечер и поэтому все ужинают. Девушка оглядывается и никого не замечает. Помещение абсолютно пусто. Словно вымерло. Тем лучше. Кристина подхватывает чистую кофту с длинными рукавами и на всякий случай прячется меж двумя железными шкафами, становясь лицом к стене. Она кидает одежду на деревянную тумбу и стягивает с себя черную футболку. Едва морщится. На ее теле слишком много ссадин. Нужно найти врача. Врачи ведь есть среди афракционеров? Ей хочется поскорее избавиться от всех этих цветастых пятен на теле. Кристина заводит руки за спину и щелкает застежкой спортивного бюстгальтера. Она кидает вещи на тумбу и берется за футболку. — Это все сделал Эдвард? Девушка замирает. Едва дышит. Тут же прикрывает грудь футболкой и резко разворачивается. О шкаф опирается Эрик. В его зубах зажата незакуренная сигарета и в руках он что-то вертит. — Ты же видел меня. — Тихо произносит Кристина. — Не целиком. Девушка молчит. Она знает, что ее тело далеко не в лучшем состоянии, что кровоподтеков много, потому что она сопротивлялась, пыталась вырываться, царапалась и дралась, как могла. Она знает, что на ее теле остались следы и от взрыва. Знает, что Яму целехонькой она не покинула. Просто тогда это не казалось важным. Тогда она не чувствовала физическую боль. А сейчас, когда шок сошел, когда она начала мириться с обстоятельствами, боль заиграла в ее теле всеми красками. Взгляд Эрика равнодушен. Он вынимает сигарету изо рта и сует ее в карман своей куртки. Его серые глаза цепляют синяки на ее руках, плечах, боках и спине. Кристина нервно сглатывает. Мужчина настолько безучастен, что внутри ворочается что-то чисто женское и такое недовольное. Девушка не знает, какая дурость ударяет ей в голову, но она опускает руки. Глаза Эрика чуть темнеют. Вот и вся реакция. Он стоит и смотрит на нее, обнаженную по пояс. Воздух холодит ее кожу, и темные соски напрягаются, застывают тугими горошинами. По груди бегут мурашки. — Оденься, — наконец, произносит мужчина. И Кристина чувствует себя оскорбленной и униженной. Она быстро ныряет в чистую кофту. Щеки ее пылают смущением. Казалось бы, этот человек целовал ее, его пальцы были в ней. Но они еще так далеки от всего того, что можно было бы назвать близостью. Ей неловко вспоминать все то, что было на празднике Пяти Фракций. Неловко до такой степени, что у Кристины горят уши. А Эрик снова ее опускает. Словно ему нравится. — Лови, — она резко разворачивается и видит, как какой-то предмет подлетает в воздух. — И не теряй больше. — Эрик отрывается от шкафа и разворачивается, чтобы уйти. Кристина вертит в руках знакомый медальон, изображающий фракцию огня. Это он упал с ее шеи в том коридоре, когда Эдвард тащил ее обратно в ту злосчастную комнату. Девушка зажимает рот рукой, чтобы не всхлипнуть. Страшно. Все-таки страшно. Она поднимает голову, но Эрик уже исчез. Он принес его ей. Она не ожидала. И тогда Кристина хмурит лоб, а потом бросается к выходу из помещения, зажимая в руках украшение. — Эрик! — Кричит она, когда видит идущую по коридору размашистым шагом фигуру. Мужчина останавливается, оборачивается, а Кристина добегает до него. Стоит и хрипло дышит. — Слушай, скажи мне, что происходит? — Она поднимает на него глаза. Эрик хмыкает. — С чего это я должен тебе что-то говорить? — Пожалуйста, — просит она. — Спроси у Четыре. Он с радостью поведает. — И такой яд в его голосе. — Эрик, — повторяет она, смотря на его лицо. Замечает, что в его брови снова красуется серебряное кольцо. Зажило. Уже давно. Кристине хочется поднять руку и провести по этому месту пальцем, но она сдерживает себя. Это будет так глупо. Мужчина не поймет. — Пожалуйста, прошу. Он смотрит на нее и перед его глазами встает лицо совсем другой женщины. Та когда-то тоже просила. Только ее просьб никто слушать не стал. И Эрик вздыхает. — Джонсон хочет свергнуть сучку Мэттьюс. Мы будем ей в этом помогать. — Произносит мужчина. — Джонсон давно к этому готовилась, и раскол Бесстрашия стал тем самым толчком, с которого все начнется. Мы уничтожим предателей. — Он как-то горько хмыкает. — У нас будут вылазки на территорию врага. В первую очередь, этим будут заниматься Бесстрашные. Потому что мы — солдаты. Тебе тоже придется. Бесстрашных мало. Все, кто умеет драться и держать оружие в руках, ценны. Учти это, девочка. — Он замолкает на мгновение. — На этом все. Мы еще сами плохо понимаем, что происходит. Кристина кивает. — Спасибо, — срывается с ее губ. И от этого становится легче. Она благодарит его за все. За помощь после насилия, за слепоту Эдварда, за возвращение медальона, за всю ту информацию, которой он ее снабдил. Эрик окидывает девушку холодным взглядом, разворачивается на пятках и, не говоря ни слова, уходит. Кристина продолжает стоять, сжимать в руке медальон. И тут кое-что вспоминает. У нее ведь сегодня День рождения.