You raped my heart

Кристина трет глаза. Надавливает пальцами на глазницы так, что пляшут всполохи искр и темнота стелет взор. Трет и трет. До жжения и рези. Практически до боли. Тело просит сна: каждая мышца чуть ли не вопит об этом, а голова такая тяжелая, словно налитая свинцом, сделанная из чугуна. Трис сопит на соседней постели. Ее дыхание размеренное и мерное, грудь поднимается и опадает. Вот подруга просовывает ладонь под подушку, чуть подтягивает ноги, во сне цепляя пальцами тонкое одеяло, и продолжает спать. К Кристине же сон не идет. Она думает. Разум против тела. И мыслей слишком много. Лежит, уставившись в серый потолок, отчасти бетонный, отчасти земляной, и думает о будущем, о фракции, о доме, о том, что имела, но так безбожно потеряла. Мир — херовая штука. То дает, то забирает. Зачастую, забирает он гораздо больше. Словно учит чему-то людей-недоносков, озлобленных, лживых, продажных и падших. Хотя какое? Мир безмолвен. Вот люди — это звери. И так было всегда. Кто-то решает, кто-то делает, остальные страдают. Кристина это знает. Макс производил впечатление человека уверенного в себе, в своих решениях, разумного и мудрого, но маска слетела с черт его лица. Легким, простым, ненавязчивым движением обнажила истинную натуру. И в воображении девушки глаза его полыхали далеким, страшным огнем. Так бывает. Оборотни кругом. И сердце режет чем-то болезненным. Потому что Кристина этого не хотела. Потому что Бесстрашие казалось ей домом. Возможно, не таким как Искренность, но более живым. Искренние ходят как по струнке, вытянутые, с расправленными плечами, глядят с прямым высокомерием и рубят воздух словами. Бесстрашные полны жизни, страсти, свободы и воли. Кристина это осознала. Самая кипучая, живая и дышащая истым огнем фракция. Ее больше нет. Девушка ворочается в постели. Матрац жесткий, скатался под ее телом твердыми камнями, вата сбилась в комья. И Кристину тянет чертыхаться. Она пытается лечь удобнее, но что-то твердое неимоверно давит ей то в бок, то в бедро, то в плечо. Подушка пахнет плесенью. Наволочка на ней давно застиранная, катышки цветут пышным цветом, впиваются в девичье лицо. Кристина лишь морщится и убирает пряди черных волос изо рта. Натягивает тонкую простыню до самого подбородка — ветер бежит по помещению, оставляет хилую рябь, холодный воздух кусает кожу — и пытается уснуть. Утлая кровать под девушкой заунывно дребезжит. Афракционеры. Когда они ступили на их территорию, то Кристина поймала себя на том, что не хочет здесь оставаться. Особенно, когда рука Трис выскользнула из ее ладони. Видимо, подруга тоже почувствовала себя неуютно. В несколько шагов она оказалась рядом с Четыре, обхватила своими ладонями его плечи и прижалась к нему грудью. Кристина видела, как на его лице расцвела улыбка. Теплая, настоящая, искренняя. И тогда что-то кольнуло в сердце. Так ненароком, едва заметно. Завидовать нехорошо. Но она ведь по-доброму. Она рада за них. А потом облизать губы и вздохнуть. Потому что все в ее жизни не так, неправильно, неверно, вывернуто наизнанку. Изнасиловали не только ее тело, зацепили душу и протаранили саму жизнь. Кристина думает о том, что было, как-то отстраненно. Старается гнать от себя мысли о той небольшой четырехугольной комнате в Яме, что больше не существует. О том, как чужие руки делали это с ее телом. Она старается забыть искаженное злобой и ненавистью лицо Уилла. Его трясло, когда он говорил. И страшно. Люто и стыло. Застревает где-то в горле. И снова приходит это скользкое, склизкое ощущение — ее сейчас стошнит. Поэтому стоит набрать в грудь воздуха, а затем медленно… — Кристина, — тяжелая рука ложится на ее плечо, и девушка вздрагивает всем телом. Так отчетливо и резко, что чужой человек это чувствует. — Кристина? — Теперь уже более обеспокоенно, чуть сжимая длинные пальцы на ее выпирающей косточке плеча. Девушка оборачивается, чуть поворачивает голову, чтобы вскинуть свои зеленые глаза на случайного собеседника. Юрай улыбается звонко. Она смотрит на него и думает о том, что его энергетику, ту энергию, что хлещет из этого парня, можно пощупать руками. Она искрится и льет, бьет ключом, как что-то истое и ярое. Юрая так много. И он такой теплый, верный, надежный. Кристина боится, что она ошибается, что за маской улыбающегося юноши скрывается дикий зверь. Но девушка смотрит в его обеспокоенные глаза, где чувство заботы теснится рядом с природной веселостью. И ощущает такое облегчение, что у нее, кажется, подкашиваются ноги. Этот порыв. И не более. Кристина знает. Но ничего не может с собой поделать. Она как-то тонко, протяжно всхлипывает и резко прижимается к Юраю, вытягивая свои руки, смыкая их замком на крепкой шее. Девушка чувствует, что молодой человек теряется на мгновение, замирает. И она ощущает, как в его груди гулко бьется молодое и сильное сердце. А потом его руки крепко смыкаются на ее талии. Одна поднимается выше, гладит спину. Ладони у него теплые, практически жаркие и такие широкие. Кристина сцепляет пальцами его плечи и упирается носом в выступающую под смуглой кожей кость. — Эй, — его голос тихий, ласковый, — все хорошо? Девушка поспешно кивает и лишь сильнее прижимается к нему. Он теплый, настоящий, искренний. Он — это то, что ей сейчас нужно. И в это мгновение Кристина чувствует к себе такое отвращение. Стоит здесь, обнимает юношу, которому так нравится, пользуется тем, что он с легкостью дарит ей свое тепло. А может так и надо? По крайней мере, с Юраем, в кольце его рук ей хорошо. И мерное, верное сердце в его груди, его уверенный стук — все это дарит ей тонкое чувство покоя. Кристина поворачивает голову и видит несколько удивленный взгляд Трис. Она едва улыбается подруге, чуть приподнимая кончики губ. Приор деланно-возмущенно вскидывает брови, а потом широко улыбается. Рука Четыре за талию увлекает ее куда-то, и подруга отворачивается. Кристина же натыкается взглядом на другую руку на женской талии. На ней мелькают черные татуировки — выжженный уголь фракции огня — кожанка черная, заклепки на ней отливаются серебром. Эрик сжимает талию Тори сильно и властно, так собственнически, что пальцы Кристины входят в плечо Юрая еще сильнее. Если ему больно, то виду молодой человек не показывает. Она стоит и смотрит, как легко и просто Ву прижимается к этому человеку, как что-то слетает с ее губ, а он — надо же! — прислушивается и даже, кажется, улыбается. Кристине все видно ярко и отчетливо, на двух фигурах это горит яркими, красными буквами — они близки. Эрик и Тори близки. И в душу словно нож всадили. Боже, когда она закончит быть такой тупой, непроходимой идиоткой? — Кристина? — Это Юрай. Он хочет отстраниться. И его ладони чуть едут вниз по ее спине, а голова едва откидывается назад. Но женские руки крепко обхватили его плечи. Молодой человек улыбается и оставляет мокрый, влажный поцелуй на ее виске. Кристина этого не замечает. Эгоистка. Она смотрит лишь на руку Эрика на талии Тори. И ее пронзает осознание — он нормально относится к Ву. Она видит, что ладонь его так легко и просто покоится на чужой коже. Без боли. И хочется взвыть. Кристина — дура. И тут Эрик поворачивает голову. Он окидывает Кристину безразличным взглядом, застывшую в объятиях Юрая. Глаза мужчины обезличенные и холодные. Лишь пальцы на талии Тори Ву едва стягивают кожу. Но Кристина этого не замечает, отворачивая свою голову. — Идем? — Снова Юрай. — Да, — кивает девушка, и голос ее звучит так хрипло, что приходится прокашляться, прочистить свое горло. Она спускает ладонь с плеча юноши, но находит пальцами его пальцы и вцепляется в его теплую кожу. — Я не буду спрашивать о том, что это было, — с привычной веселостью отзывается он. — Спасибо, — произносят ее губы. — Мне просто надо. — Сама добавляет Кристина. И взгляд Юрая вмиг становится серьезнее. — Хорошо, — говорит он и крепко сжимает ее руку. И тогда девушка чувствует, как сила приходит к ней. И от этого отрадно дышать. Вдох за вдохом. Район афракционеров страшен, сер, глух и лют. Здесь нет ничего приветливого и теплого. Даже стены словно кусачие. Их каменная кладка лишена ровности. Камни выпирают как попало, выставляют свои оранжевые или серые бока, острые концы. И прижаться к ним нельзя — оцарапают. Под ногами земля и галька. Ни асфальтированных дорог, ни чего-то иного. Кое-где мелькает бетон. Травы нет никакой. Ни куцего деревца, ни зеленых отросточков, торчащих меж камней. Казалось бы, ботинки ступают по земле. Но она словно выжжена ядохимикатами и ничего на ней более не растет. Кристине становится не по себе. Она сосредотачивает все свое внимание на окружающем пространстве. Не думает о том, что было с ней и что стало с фракцией. Но иногда, все же не выходит. — Как думаешь, это конец? — Она поворачивает голову к Юраю и поднимает на него взгляд. Тот задумчив. Кусает свою нижнюю губу, а потом смотрит на девушку. — Нет, — вдруг улыбается он. — Это только лишь начало. — И есть что-то невероятно правильное и правдивое в его словах. Кристина верит. Грянет гром. Она знает. Он расчертит полосами небо, и Чикаго уже никогда не станет прежним. И заплачут небеса, прольются кровавым дождем. Потому что войны без боли и крови не бывает. А война будет. Кристина в этом не сомневается. Они идут меж зданий. Кривых, косых, с наглухо заколоченными окнами и забитыми дверьми. Нет признака жизни в этом районе. Они уже так углубились во все эти улочки и широкие улицы, что девушка понимает, что никогда во время патрулирования не заходила так далеко. Она неосознанно прижимается к Юраю, а он легко и просто обнимает ее за плечо. По-дружески. А может и не совсем. Но чувствовать его тепло и тяжесть руки — это то, что она сейчас хочет. Наконец, вдалеке сереет каменная громада. Высокое, вытянутое в длину здание, бывшее когда-то каким-то административным или торговым центром. Небольшая группа людей отправляется прямо к нему. Кое-кто ранен, и девушка видит, как людям помогают идти, а то и вообще несут. И она очень счастлива, что осталась цела. При всех руках и ногах. Спасибо за это Эрику. И снова что-то колет. Она едва поворачивает голову, но рядом с Тори не замечает высокой, широкоплечей фигуры. Переводит взгляд дальше и чуть не спотыкается о камень. — Осторожнее, — руки Юрая прижимают ее тело к себе, удерживая в вертикальном положении. — Спасибо, — роняет Кристина, продолжая смотреть на то, как нога в ногу идут и о чем-то разговаривают Эрик и Четыре. Серьезно? Вашу мать, серьезно? Чуть поодаль на шага полтора идет Трис. Губы ее так неодобрительно поджаты, и в спину, обтянутую кожей, подруга бросает красноречивые, яркие и колкие взгляды. Кристина почему-то улыбается. Она не видит лиц Четыре и Эрика, но, судя по всему, говорить спокойно они умеют. Удивительно. Группа людей останавливается. Тормозит и Кристина. Юрай убирает свои руки с ее тела. И девушка понимает, что ей этого не хочется. Что без тепла его ладоней ей неуютно. Она поднимает на него глаза и улыбается. Он давит улыбку в ответ, а потом произносит: — Четыре пошел разбираться. Кристина поворачивает голову и видит, как широким, уверенным и размашистым шагом некогда ее бывший инструктор направляется ко входу в здание. Фигура Эрика застывает в одиночестве. Одна его рука уперлась в поясницу, и что-то такое напряженное стягивает его плечи. — Мы не одни, — тихо произносит Юрай. Кристина смотрит на него. Его глаза серьезные, внимательные. Он весь в один миг собрался. И девушка более не видит привычной улыбки, бравады и той искрометности, что всегда нес его взгляд. Перед ней стоит истинный Бесстрашный. — Они направили на нас свои пушки. — Он хмыкает. — Ловкачи. — Что? — Смотри, — он чуть наклоняется к ней, кладет одну свою ладонь ей на плечо, а другой едва приподнимает подбородок Кристины двумя пальцами. И кожу ей жжет. – Вон, — он направляет ее взгляд вверх. — Только аккуратно смотри. — Шепчет Юрай, и Кристина чувствует, как по его губам снова бродит улыбка. А потом девушка замечает. На солнце режет сталь, отливается блеском — дуло пистолета. — Эти ребята стоят по всему периметру. Они могли расстрелять нас в любой момент. Но почему-то пропустили. Интересно почему, правда? — Говорит Юрай. И в его голосе Кристина улавливает опасность. И это кажется ей диким. Сколько она знает этого юношу, то всегда воспринимала его как заряд положительной энергетики, невиданной щедрости тепла и чего-то верного, бьющего прямо в цель. Она почему-то забывала о том, что он — урожденный Бесстрашный. И может быть лютым и опасным. И сейчас Кристина чувствует это кожей. Он напрягается, вытягивается, готовый в любом момент действовать. Но тут появляется Четыре и делает взмах рукой, приглашая идти за собой. — Ему стоило быть лидером, — роняет Юрай и тянет Кристину за собой. Та безмолвно соглашается и косит глаза в сторону. Лидер по званию идет молчаливо и угрюмо. И даже Тори его не касается. Они заходят в просторный холл обветшалого здания, направляются к лестнице — Кристина снова вцепляется в Юрая, памятуя о том, что именно с лестницы начались все ее беды, он же принимает ее нужду в нем с легкостью и поразительной естественностью — считают ботинками ступени, идут по какому-то коридору, потом снова вниз, вниз и вниз. — А лифтов здесь не существует? — Кричит кто-то из толпы. Но ответом служит ему лишь размеренный топот ног. Вот поворот, еще один. — Они хотят нас запутать, — улыбается Юрай. — Уверен, есть более верный и надежный выход и вход. И потом мы его узнаем. Кристина ничего не отвечает, потому что они ступают в огромный, широкий зал. Своды его высоки, в нем — полно людей. Чумазых, грязных, кутающихся в давно не стираную одежду. Хотя девушка видит и чистые лица. Но все здесь дышит беднотой, обездоленностью, а еще ожесточением. Взгляд Кристины ловит лютые глаза, в которых застывает заскорузлая ненависть. Это как-то дико и неправильно. Все здесь озлобились. И она лишь жмется к Юраю. — Не бойся, — улыбается он, кажется, чувствуя ее настроение. И тогда Кристина поднимает глаза и как-то по-новому смотрит на своего спутника. Впервые рядом с ним она чувствует какую-то защиту. Хотя это ложь. Она уже чувствовала себя защищенной. Когда глазницы Эдварда ела сталь. И ей это понравилось. Девушка трясет головой и гонит от себя мысли подобного рода. Сейчас она — просто девушка. Тонкая, хрупкая, поломанная и разбитая. А Юрай Педрад — ее опора. Хотя бы на время. Прости, Юрай. Ей действительно тошно от того, что она так пользуется человеком. Это неправильно и бесчестно. Кристина опускает голову вниз. Если ей придется жить в этом месте, то придется смириться и с запахами нечистот, время от времени касающихся ее ноздрей, и с этими чужими, поломанными лицами, на которых масками застыли эмоции злобы, практически агрессии. Она это сделает. И уверенные руки на ее талии ей в этом помогут. Боже, как эгоистично. Так, что просто отвратительно. Но разве может она сейчас иначе? — Бесстрашные! — Громкий и звучный голос заставляет поднять голову. На балконе с железными перилами стоит женщина. Кристина плохо видит ее отсюда, но различает темные волосы и сухопарую фигуру. Женщина явно не молода. Это все, что девушка может сказать. Слишком далеко. — Меня зовут Эвелин Джонсон. И я здесь главная. — Произносит женщина уверенным и непоколебимым голосом. — Благодаря моему сыну Тобиасу Итону, — рядом с ней появляется Четыре, и Кристина открывает рот. Тобиас «Четыре» Итон-Джонсон. Девушка все поняла. Вот, почему их так легко пропустили, вот, почему Четыре знал, куда идти. Вот, почему лидеры не сомневались в том, что их примут здесь. Кристина снова кидает взгляд на Эрика. Он, кажется, не особо удивлен. По крайней мере, истинное имя своего соперника он знал. А Эвелин Джонсон, тем временем, продолжает: — Вы будете жить здесь. Но с одним условием, — она выдерживает паузу, — вы будете помогать нам в борьбе против Джанин Мэттьюс и ее диктатуры. Эту власть необходимо свергнуть. — И голос ее звучит громогласно, отражается от сводов и стен, разлетается по всему помещению. Толпа внизу одобрительно улюлюкает, поддакивает своими возгласами и выкриками. — Этого следовало ожидать, — усмехается Юрай. — Но я буду счастлив выпустить кишки тем, кто разрушил наш дом. — Кристина поднимает на него глаза. — Потому что это самое верное для Макса. Кристина лишь кусает нижнюю губу. Она не знает. — Вам здесь все покажут, — говорит Эвелин Джонсон. — Располагайтесь, — и что-то ядовитое плещется в ее голосе. Девушке это не нравится. Она видит, как Четыре уходит вслед за матерью, видит, как Эрик заворачивает за угол и ставит черный ботинок на широкую ступень. Их осталось всего двое. Мысль такая неожиданная. Она болезненно прорезает сознание. Лишь Четыре и Эрик в состоянии принимать решения. Их двое. Все. Макс — предатель, Линн пошла за ним. Было еще двое, чьих имен, Кристина, признаться, не помнит, но они тоже выбрали стезю Макса. Эрику и Четыре придется сотрудничать, сосуществовать. И сейчас они пошли говорить о положении дел, а Кристина ничего об этом не ведает и не знает. И понимает, что полностью лишена информации. Вот так просто. Она — обычная девчонка. И не более. Даже Юрай ничего не знает, и Зик, брат его. Что уж говорить о ней? Та же Тори узнает. Эрик ей расскажет. Эта мысль обдает Кристину изнутри такой злостью, что у нее горячеют ладони. Дурдом. Она злится и резко разворачивается на пятках, даже не удосуживая Юрая прощальным словом. Эгоистка. И вот теперь она оказалась на этой жесткой койке, которую кто-то почему-то решил звать постелью. Бред. Им показали, где лежит еда, сказали, сколько можно брать и как следует есть. Девушка брезгливо сморщилась лишь об одной мысли о том, что ей придется касаться той же ложки или вилки, которой касались чужие губы, неизвестно еще больные или здоровые, есть из той же консервной банки, что и другие люди. В тот момент Кристине подумалось о том, что рано или поздно ее стошнит, вырвет всем этим, что скопилось в ее душе — эмоциями, чувствами, стылым отвращением. Им показали душ. Все же он здесь присутствует. Но воды часто не бывает и, как правило, она лишь холодная. Одежда общая. А спать они будут в одном огромном, большом зале, заставленном кроватями. Кристина чувствует себя капризной девицей, но ей все это кажется таким отвратительным. И жгучие слезы кипят в уголках глаз. Ей хочется покоя, тишины, чистоты. Вдох и выдох. Эмоции, всего лишь эмоции. Девушка так и не засыпает. Ворочается всю ночь на жестком матраце. Тело болезненно реагирует на любое движение. Боль внизу живота уже утихла, зато ноют мышцы. И фиолетовые, цветные синяки так просто не сойдут с ее кожи. Кристина знает. Она свешивает ноги с кровати, что тут же скрипит. От этого звука девушка морщится и бросает взгляд на подругу. Трис Приор спит крепко. Словно ей удобно. Кристина фыркает. Она либо вредная, либо ее тело так сильно болит, либо мысли не дают ей покоя — среди этих фраз есть одна верная и правильная. И лишь так. Девушка засовывает ноги в кроссовки, зашнуровывает их, одергивает майку и почему-то не натягивает на плечи куртку. Ее руки в синяках. Но ведь Яма рушилась, камни падали. Все логично. И плевать, что на запястьях — если присмотреться — можно отчетливо увидеть следы от чужих пальцев. Кристина идет неровно, запинается, как-то слабо волочит ноги. Холодная вода на лицо, и она взбодрится. Поворот, и ее тело чуть не врезается в чужое тело. Глаза натыкаются на достаточно широкой разворот плеч и черную футболку. — Твою мать, — произносят у нее над ухом. Кристина щурится от электрического света одной горящей лампы, но голову все же поднимает. Да так и застывает. Зрачки ее мгновенно расширяются, закрывают радужку. Воздух застревает в горле. — Ты… Это все, на что ее хватает. — О, Искренняя, — тянет режущий голос. И до того противно, что хочется заткнуть уши. — Значит, тебя не придавило камушками. — Ехидничает, ерничает. — И Стифф тоже здесь? Кристина стоит, держится пальцами за стену и во все глаза смотрит, как на лице Питера Хэйеса расползается гаденькая улыбочка.