You raped my heart

Вкус крови во рту. Металл и соль. И хочется сплюнуть багряный сгусток, да только губы не разомкнуть. Словно запеклись, словно спаялись, не смоченные слюной. И глотка вся высушена будто кратер вулкана. Эрику хочется закашляться, исторгнуть из своего горла хриплые звуки, но у него не получается даже приоткрыть рот. Он слабо шевелится, не размыкая глаз, ощущая тупую, ноющую, жалящую боль в плече. И чей-то голос. Размытый, неясный, обезличенный. Звуки все отдаляются и отдаляются. И темнота. Накидывает свое густое, вязкое покрывало. И Эрик послушно закрывает глаза. Когда он приходит в себя во второй раз, то с трудом разлепляет веки. Потолок над ним серый и выщербленный. В самом углу он видит пыльную паутину. Взгляд зрачка фокусируется на перебирающим лапами-палочками пауке. Еще одно мгновение и до его ушей начинают долетать звуки. Скрип ножек стула о камень. Такой царапающий и вязкий, что хочется сморщиться, чей-то тихий голос, яростный шепот и недовольные, шипящие нотки. Эрик старается вдохнуть полной грудью и прислушаться. Закрыть глаза, просто закрыть, лежать и слушать. И у мужчины выходит. — Ты с ума сошла? — Этот голос напористый, недоброжелательный, спаянный из звуков агрессии и непонимания. — Он спас меня, — этот же голос не менее ярый, но есть в нем еще какие-то стылые эмоции. Эрик не может понять. Он не силен в понимании чувств других. И сейчас вдруг осознает, что жалеет об этом. — И что? Он бил тебя! — Трис, тише! Кристина. Стифф. Бинго. Эрик бы скривился, да не может, мышцы отчего-то болят, словно его колотили всю ночь. И в сознании вспыхивают картины перестрелки, хрупкого и теплого тела в его руках, огромных, испуганных зеленых глаз девчонки, ее осязаемый страх и его ненормальный поступок. Фрэнк бы обозвал его идиотом и тупицей, Макс бы одобрительно склонил голову. Но Эрик один, совсем один. — Тобиас считает его предателем. — Они стреляли в него. Думаешь, они стали бы это делать, если бы он был свой? Убивать информатора? Это нелогично. Они бы сами себе подрезали крылья. Наступает пауза. Эрик силится, прислушивается. Кажется, подруги молчат. Мужчина так и может представить, как недовольно раздуваются ноздри Стиффа, как она складывает руки на груди и чуть вздергивает подбородок, вся подбирается, внутренне негодует. Кристина в этой ситуации кажется ему спокойной и уверенной.Она размеренно говорит, настаивает на своем. Защищает его. Девочка, что ты делаешь? Он вдруг осознает, что Кристина сидит здесь, рядом с ним, иначе бы Приор сюда не пришла. Ее лучшая подруга у постели врага. Это даже иронично. Эрик бы рассмеялся, если бы мог. Но горло высушенное. И мужчина терпит. Ему интересно. — Почему он вообще кинулся тебя защищать? — Приор не верит, Приор ищет подвох. Поведение бывшего лидера Бесстрашных не укладывается в систему ее мира. Да, непривычно, когда вдруг черное окрашивается в светлые тона. Но так бывает. — Наверное, потому что Питер бросил меня. Трис фыркает. Звук выходит практически злым и каким-то еще. Эрик не силен в оценке эмоции, но что-то мелькает в интонации Стиффа. Что-то такое, что может уловить лишь его больное, горячечное сознание, находящееся на грани реальности и того, запредельного мира. — Я хочу здесь еще посидеть. Молодец, девочка. Ему нравится, как звучит ее голос, как она стоит на своем. Он может представить ее дерзкие горящие глаза, ее изогнутые брови и чуть сжатые губы. В ней столько силы и стали. Ее не сломало изуверское насилие над ее телом, надругательство над душой. Не сломало. А ведь он помнит, как она рыдала. Отчего-то никогда не забудет, как она плакала, тонкими, ломаными пальцами цепляясь за его предплечья. А теперь тверда и незыблема. Он бы мог ею восхищаться, если бы его так сильно не раздражала ее непокорность. И тут, находясь в лихорадке и жаре тела, он понимает, впервые осознает, чем именно все эти месяцы Кристина вызывала в нем яркие эмоции черного, паленого цвета. Она раздражала его, потому что восхищала силой своего характера. Осознание. Признание. И мир все еще цел. Все-таки женщины бывают сильными или это лишь морок, вызванный ранением? А потом Эрик не выдерживает. — Воды… — хрипит слабо, едва-едва. Трис Приор замолкает, ее фраза так и остается висеть в воздухе. Я не понимаю тебя, Кристина. Вот что сказала Стифф. Громко и четко, так, что это резануло слух Эрика. Подруга хотела ответить, но дернулась на чужой голос. Говорить трудно, горло царапает, режет наждачной бумагой. Глаз Эрик открывать не хочет. Не нужно ему видеть перекошенное, искривленное презрительными эмоциями лицо Трис. Его состояние и без того херовое. Но он бы не отказался увидеть тонкие черты Кристины, складку меж ее бровей и линию сжатых губ. Кажется, друг, ты тронулся головой. И списывает все на лихорадку, на больное сознание, находящееся в плену то ли эмоций, то ли чувств, то ли неосознанных мыслей. А его головы касаются чьи-то руки, мягко и осторожно. Это ее руки. Парадоксально, но Эрик рад осознавать, что девчонка сейчас рядом, что сидит тут, несмотря на неодобрение друзей. Мужчина слышит щелчок закрываемой двери. Трис Приор ушла. И шумное дыхание Кристины над его ухом. Он распахивает глаза и последнее, что видит, перед тем, как впасть в забытье, это бьющуюся жилку на тонкой шее и острые кончики черных как смоль волос. Вода так и не касается его потрескавшихся и запекшихся губ. Когда он приходит в себя в третий раз, девчонка сидит в кресле, поджав ноги. Голова ее чуть наклонена вниз, взгляд изумрудных глаз скользит по печатным буквам. Кристина читает книгу. Томик в ее руках потрепанный временем и основательно замусоленный многочисленными пальцами, что его касались. Девчонка поглощена чтением, пряди коротких волос падают ей на лицо. Коротких. Эрик понимает, что осознает, что она постриглась. И еще одна непрошенная, случайная мысль. Ему жаль, что она остригла свои локоны. Ну на хуй. Ты бредишь. Но он продолжает рассматривать ее, едва щуря глаза. Вот она заправляет короткую прядь за ухо, вот тонкими пальцами переворачивает страницу. На ее костяшках отчего-то мелькают фиолетовые пятна — синяки. Кажется, Кристина основательно тренируется. И тогда приходит еще одна мысль. Как давно он валяется в этой серой комнате без окон? А девчонка в кресле напротив ведет шеей, запрокидывает голову, разминает плечи, а потом бросает взгляд на Эрика. Да так и застывает. Они смотрят друг на друга слепое мгновение. Он видит, как ее губы едва приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но мужчина ее опережает. — Какого хера ты тут делаешь? Кристина так и захлопывает рот. Во взгляде ее ярко-зеленых глаз мелькает странная эмоция, но тут же теряется за радужкой. Эрик снова груб. Разве она ждет чего-то другого? Девушка закрывает книгу и спускает ноги на пол. — Как ты себя чувствуешь? — Я спросил, какого хуя ты тут расселась? — Ему не нравится ее непрошенная забота, это беспокойство, теснящееся в зрачке, эта практически болезненность, стынущая в чертах ее лица, когда он так говорит с ней. Я тебе ничего не обещал, не смотри так на меня. Словно побитая шавка. — С тобой надо было кому-то сидеть. — Она замолкает, выдерживает практически театральную паузу, а потом продолжает: — А я хочу, чтобы ты со мной потренировался в стрельбе. И Эрик смеется. Ему больно, но он смеется. Удалая, ловкая, та еще штучка. Смех булькает в его горле, теснится в нем диким лаем и звуками прорывается наружу. — Молодец, быстро учишься, — он криво ухмыляется и пытается сесть. Выражение лица девчонки тут же становится серьезным. — Убери эту херову заботу. Она меня раздражает. — Ну вот, снова вид, будто он ее ударил наотмашь. — И это выражение лица сотри со своей хорошенькой мордашки. Бесит. Кристина резко поднимается. Книга падает на пол, страницами вниз. Бумага мнется под давлением обложки из твердого картона. Эрик силится разглядеть надпись. Он видит заглавную Р и все. — Ты умеешь быть благодарным? — Щерится девчонка. Вау! Выпустила коготки, скалится, шипит, вот-вот подергает хвостом. Эрик осознает, что улыбается. — Нет. — Произносит резко, наслаждается ситуацией и тем выражением, что искривляет радужку зеленых глаз. Кажется, он действительно обидел ее, вогнал острие ножа в плоть и провернул несколько раз. Кажется, кромку ее глаз очерчивает влажный блеск. Да, вот так, отвали от меня. — Ты ждала чего-то другого? — Какая же ты тварь, — давит Кристина, разворачивается на пятках и вылетает из комнаты, громко хлопая дверью. Ему кажется или все-таки он слышит ее тонкие, рваные всхлипы. А девушку колотит. Она прислоняется спиной к холодной стене мрачного коридора без окон, зажимает рот ладонью и силится перебороть эмоции, бьющие в самое основание горла. Она ведь знала, что он не скажет спасибо, что лишь презрительно искривит губы и пошлет ее. А она, дура такая, поверила, что будет иначе. Ведь кинулся, защитил, спас, подставив свое плечо вместо нее. Она ведь так испугалась тогда. До истерики, до полного бессилия. Когда Зик и вернувшийся Питер нашли их, она лишь глухо рыдала, и пальцы ее тряслись. Беспомощная, бесполезная, ненужная. Такой никчемной Кристина еще себя не ощущала. Зик и Питер не сказали ей ни слова, они просто дотащили раненного Эрика до штаба афракционеров, а она брела за ними, сжимая пальцами пистолет и считая ботинками камни. Лицо ее было влажным, а глаза широко распахнутыми. От шока. Но шокировала ее не стрельба, не близкая смерть. Ее шокировал собственный страх за этого холодного и нелюдимого человека. Это было так дико, так неправильно, что Кристине хотелось взвыть. А еще она чувствовала вину за то, что лишь паниковала и истерила. Ей стало так страшно, словно эти черные, панические эмоции заискрили на кончиках ее пальцев. Она ничего не могла сделать. Просто ничего. Ничего… Она наказала саму себя, решив сидеть с ним. Она думала, что это захочет делать Тори Ву. Но женщина лишь взглянула в глаза Кристины и искривила губы. Не сказала ни слова, молча позволила девушке делать то, к чему она стремится. И Кристина сидела с ним, каждый раз вздрагивая, когда он ворочался на жесткой койке, поднимая голову, когда слабые, хриплые вздохи срывались с его губ. И ей было страшно. За него. Трис не понимала ее, делала огромные глаза и смотрела с такими эмоциями, что Кристине хотелось закричать. Но она кусала мякоть нижней губы и по-прежнему оставалась с Эриком. Наверное, здесь замешано что-то еще. Девушка стала допускать эту мысль, не отправляла ее так далеко и глубоко в сознание, оставляя гулять где-то по краю. И все вздрагивала, стоило ему глухо стонать в полубреду. Я сошла с ума. Я знаю. Тобиас злился. Злился из-за того, что Эрик подставился под пули, и вся его теория о предательстве бывшего лидера Бесстрашных рассыпалась как карточный домик. Кристина в душе отчего-то ликовала. Юрай не разговаривал с ней. Если бы она не была так увлечена Эриком и своими эмоциями, то посчитала бы это странным, ненормальным, противоестественным. Но Кристина этого не замечала. Эвелин Джонсон поджимала губы и впивалась красными, невыспавшимися глазами в схемы и карты. Вся ее жизнь сгорала в этот момент, когда операции проваливались одна за другой. Женщина была готова вот-вот сорваться. Из ее кабинета часто слышалась ругань — Тобиас и его мать спорили. Они делали это постоянно, ежечасно и ежесекундно. Иногда казалось, что Четыре просто мстит женщине, что его родила, за мнимую смерть, переча и противоборствуя каждому ее слову. Лишь Питер Хэйес улыбался. Много и часто. Когда она приходит к нему снова, Эрик сидит на постели, свесив ноги. Футболки на нем нет. Плечо перевязано, а он пальцами поддевает бинты. — Лучше не трогать. — Сам разберусь. Кристина садится в старое, продавленное кресло и открывает книгу. Она читает Ремарка. Был когда-то такой писатель, еще во времена, не сметенные войной, еще до того, как появились фракции. Писал о безысходности и пустоте. Эрик слышал это когда-то. Девушка впивается глазами в текст, мужчина же пытается сдернуть злосчастную повязку. Кожа под ней горит и чешется. Рана давно покрылась коростой и до одури хочется отколупать эту запекшуюся корку крови. — Все же не трогай, — произносит девушка, не отрывая глаз от разворота книги. — Ты читаешь, вот и читай, — огрызается Эрик почти по-доброму, а Кристина отчего-то улыбается. После того, как он прогнал ее, она продолжала молча приходить, сидеть и читать в его присутствии. Эрик сначала скалился, потом как-то привык, смирился. Но не говорил с ней. А еще осознавал, что присутствие в этой затхлой комнатушке с одной электрической лампочкой под потолком Кристины, ее запаха и шепчущих прядей волос, радует это. Звучало дико и абсурдно, но лгать себе, разбитому, не знающему, что происходит вне этих четырех стен, видящему лишь эту девчонку, он не мог. Говорить правду себе полезно время от времени. — Сколько я здесь провалялся? Кристина отрывает взгляд от книги. — Ты хочешь поговорить? — Ее губы искривляет улыбка. Точь-в-точь та, что так часто искажает линию его рта. — Девочка, заткнись и отвечай. Кристина молчит, перекатывает язык в полости рта, закусывает щеку, прихватывая ее зубами, стучит пальцами по старым страницам. — Зачем ты читаешь эту муть? Как много вопросов, однако. — Тебе не понять, — фыркает она, а потом продолжает: — Ты здесь уже вторую неделю. У тебя была лихорадка. Ранение ее спровоцировало, — объясняет девушка, а Эрик злится от ее слов. Ему противно и тошно осознавать собственную беспомощность. — Как плечо? Мужчина смотрит на нее. Крылья ее носа едва трепещут, а взгляд раскосых глаз внимательный и сосредоточенный. Кажется, девчонка действительно волнуется о нем. И Эрик не может понять, какие эмоции нащупывает в своей душе, осознавая столь простой факт. Кристине он не безразличен.  — Сойдет, - вау! Даже отвечает. Такой сарказм кривит губы девушки, что она не может сдержать улыбки. Это забавно, ей-богу. — Что произошло? Кажется, это допрос с пристрастием. Кристина со вздохом закрывает книгу, закладывая ее пальцем, и подпирает подбородок одной рукой. Она смотрит на Эрика, взгляд ее едва касается его лица, скользит ниже, стынет на его ране, а потом еще ниже. И девушка едва краснеет. Мужчина замечает, как чуть пылают ее щеки. Неужели его оголенная кожа вызывает в ней такие эмоции? Дурость. И тут совсем непрошено он вспоминает о том, как она гнулась в его руках, призывно, сладко и маняще. Солнечная ткань оттеняла необычный цвет ее кожи, а внутри нее было горячо, туго и жарко. Он кривой ухмылкой встречает взгляд зеленых глаз. Я хочу тебя. Мужские глаза горят этим, а девушка в кресле ерзает, чуть прокашливается, отдергивает ворот футболки и тяжко вздыхает. Кажется, ей неуютно под его совершенно неприличным и бесстыдным взглядом. Что-то ведь меняется. Вокруг них, между ними. И это неизбежно, девочка. Неизбежно. — Там была засада. Нас хотели убить. В штабе действительно есть предатель. Эрик кивает, ждет продолжения. Когда она начинает говорить о деле, его зрачок покидает это похотливое, самодовольное чувство, и Кристина ощущает, что может спокойнее, размереннее дышать. — Нас нашли Зик и Питер. Я слышала еще какие-то выстрелы. — Так Хэйес соизволил вернуться? — Эрик фыркает. — Да, — отзывается Кристина, — они с Зиком дотащили тебя. И… — Она запинается, мнет нижнюю губу, сжимает пальцами томик Ремарка так сильно, что белеют костяшки. Мужчина вновь ждет продолжения, смотря на нее выжидательно. — Спасибо тебе, — заканчивает девушка. — Без тебя меня бы убили, — это уже совсем глухо. Повисает давящая пауза. Эрик молчит. Молчит и девушка. — Ладно, хорошо, — и Кристина силится сдержать эмоции. Ему наплевать, просто наплевать. И режет глаза. Ему даже ее благодарность не нужна. Она часто моргает и поднимает книгу на уровень глаз. Он снова будет спрашивать о том, что творится кругом, а она ни черта не знает. Да глаза так жжет. И тут девушка видит чужой палец, давящий на томик сверху, заставляющий опустить книгу и встретиться с глазами серого цвета. В них блестит металл, опасный оттенок стали и железа. — Не будь дурой, — тихо произносит Эрик. — И не плачь. — Кристина широко распахивает глаза, не ожидая этого. То ли латентной поддержки, то ли мнимого извинения, а мужчина подходит к зеркалу и начинает остервенело сдергивать повязку. Кристина продолжает во все глаза на него смотреть. Но плакать уже отчего-то не хочется. Девушка откладывает книгу и встает на ноги, подходит к застывшей перед зеркальной поверхностью широкоплечей фигуре и накрывает чужие пальцы своими. Бьет разряд тока. Кристина силится не краснеть, разматывая бинты, оголяя чужую кожу, под которой вибрирует скрытая сила мышц. — Рана почти зажила, — шепчет девушка, отчего-то рассматривая запекшуюся на марле кровь, а не изучая глазами коросту на широкой карминовой полосе. — Вижу, — говорит Эрик. — Так что сейчас происходит? Кристина вздыхает. — Я толком не знаю. Вылазок больше не было. Тобиас и его мать постоянно ругаются, обсуждая планы. Все дерганные и взвинченные. Эрик ведет пальцами по своему щетинистому подбородку, и Кристина поднимает глаза. Она смотрит на его длинные пальцы, на яро выступающую линию подбородка и почему-то сглатывает. — Ничего они без меня не могут, — цедит некогда лидер Бесстрашия. — Я думаю, что повязку стоит вернуть на место, — говорит совсем о другом девушка, и мужчина смотрит на нее через зеркало. Глаза у нее странные. Он никак не может понять те эмоции, что поселились в них, не может осознать те непрошенные ощущения где-то за грудиной, что душат и его, не видит и не замечает, как странно и так совсем по-женски ведет себя Кристина с ним. Что-то меняется. Столь ощутимо, что оба боятся себе в этом признаться. Эрик садится на кровать и позволяет тонким рукам снова замотать его плечо. Кристина делает это ловко и проворно, словно проделывала все это не раз. И тут Эрика озаряет. — Кто менял мне повязки? Девчонка молчит, лишь закусывает губу и продолжает сосредоточенно покрывать слоями бинта мужское плечо. Кажется, Эрику не требуется ответ. Он резко перехватывает ее руку, заставляя девушку замереть, судорожно втянуть носом воздух. — Зачем ты здесь? Она мнется, молчит, буравит взглядом кожу его плеча, вызывая зуд в мышцах и костях. — Я не знаю, — наконец, шепчет Кристина, и он отпускает ее руку. Тонкое запястье горит, кожа пылает, все еще храня тепло чужих пальцев, и до сознания девушки доходит, что впервые в его прикосновении не было грубости. Что с ними происходит? Она бы хотела знать ответ на этот вопрос. Кристина заканчивает перевязывать ему плечо, отстраняется, выпрямляется, едва поджимает губы, отходит, беря в руку томик Ремарка, и направляется к двери. Застывает перед ней, берясь пальцами за ручку. Эрик же продолжает сидеть, хмурясь и изучая взглядом каменные плиты на полу. — Я думаю, что ты одинок, — выдыхает девушка. Когда за ней захлопывается дверь, слова эти продолжают висеть в воздухе тяжелыми гирями. И, когда Эрик закрывает глаза, соглашаясь с этим тихим высказыванием, они с грохотом падают вниз, разбиваясь правдивыми эмоциями. Кажется, девчонка читает его душу.