You raped my heart

Кристина вяло возит вилкой по дну консервной банки. Соприкосновения тонких зубьев и металлического дна рождают неприятный, режущий, скребущий где-то на задворках сознания звук. Но девушка не прекращает своего занятия. Она упорно размазывает еду, не отправляя в рот даже кусочка. — Если не хочешь, то не ешь, передай другому, — говорит Шона, садясь рядом. Брюнетка поднимает на нее глаза. Бесстрашная улыбается. Не так дружелюбно, как могла бы, но все же. Кристина внимательно ее рассматривает. Скользит взглядом по пирсингованным бровям, по зарастающей части выбритой головы, по ношенной кожанке, видит ссадины и синяки на костяшках и выше. Одно ярко-фиолетовое пятно притаилось за рукавом куртки. Шона похожа на совершенно обычную девушку из Бесстрашия. Мало женственности, много агрессии. Кристина смотрит на нее и думает о том, сколько в ней самой осталось женской сути, а сколько появилось колючек. Ей почему-то кажется, что она ломается. Или меняется. Кому как больше нравится. Вспоминает все те странные желания, ставшие ее постоянными спутниками. Все они вертятся вокруг одного человека. Вокруг Эрика. Это ведь должно пугать и настораживать. Но нет. Чувства страха давно нет, нет опасений, даже нервозного напряжения. Теперь рядом с ним девушка напрягается совсем по иным причинам. Когда реагирует на его близость, на прожигающий взгляд. И кончики пальцев покалывает. Все мешается. Плотское, сексуальное, тактильное с чем-то эфемерным, душевным и нужным. Кристина знает лишь одно. Она запуталась. Признаться себе в том, что она его хочет, было сложно. Но она это сделала. Кусая губы, заламывая пальцы, почти стыдясь своих чувств, эмоций и желаний. Потому что это было неправильно. Хотеть этого человека — болезнь. И девушка совсем не желала ею болеть, но, увы, вязкая, едкая кислота эмоций и чувств уже впрыснута в ее плоть. Скользит по венам, будоражит каждую клеточку тела, заражает кровь. Так бывает. Последние дни Кристина не думала ни о чем кроме того, что творится внутри нее. Правильная и верная Бесстрашная всенепременно бы оценивала окружающую обстановку, чувствовала бы эту ненормальную, бьющую по вискам атмосферу напряжения, слышала тихий шепоток. Зреет война. Права была Тори. Настоящая война с машинами убийств и орудиями смерти, где каждый солдат — кусок пушечного мяса. Ведь Джонсон не так отличается от Мэттьюс, как хочет думать. А может и не думает вовсе. Кристина не знает. Знает лишь, что ей стоит обращать внимание на окружающий мир, а не копошиться в своем собственном. Но не выходит. — Что ты знаешь об Эрике? — Вдруг спрашивает девушка свою соседку. Брови Шоны несколько удивленно взлетают вверх. — Ты ведь урожденная Бесстрашная и, если не ошибаюсь, именно ты тренировалась с теми неофитами, среди которых был он. — И Четыре, — добавляет Шона, не смотря на Кристину. Она отправляет себе в рот кусок тушенки и передает жестяную консервную банку по кругу, забирая у Кристины ее истерзанную вилкой еду. Девушка понятия не имеет, откуда взялась эта смелость. Просто открыть рот и спросить то, что ее так волнует. Глупо врать. Ее волнует Эрик и все, что с ним связано. Она боится как-то назвать эти эмоции и чувства, но они есть, и от них никуда не деться. Это аксиома. Нерушимая и неделимая. Поэтому Кристина моргает, глазами отчего-то натыкается на затылок Трис и ждет ответа. Приор о чем-то говорит с Юраем, попутно жуя. Подруга стала меньше общаться с Кристиной, и девушка все понимает. Дело ведь в ней. В ее странном поведении, необъяснимых поступках и парадоксальных желаниях. Кажется, Эрик разрушает ее отношения с друзьями. Самое страшное в этом, что сейчас для Кристины это не имеет никакого значения. Ненормальная. Двинутая. Сумасшедшая. Ей бы спросить себя, что именно она творит, чем и ради чего жертвует, но девушка не хочет. Если копаться, если разбираться в себе, то может стать страшно. И путаницы станет еще больше. Люди — создания алогичные. И она понимает это сейчас столь ясно и отчетливо. — Так… — Кристина не заканчивает фразу. Она не имеет никакого права давить на Шону, что-то просить у нее, но ей бы хотелось услышать, узнать хоть что-то об Эрике. Она ведь почти ничего о нем не знает. К такому выводу девушка пришла, когда сидела в том кресле, читая томик Ремарка, листая шелестящие страницы и слушая, как сипло дышал на койке некогда один из лидеров Бесстрашия. — Я мало что о нем знаю, — отзывается собеседница и совсем по-мужски чешет затылок пальцами с обломанными ногтями. — Он пришел из Эрудиции и это всем известно. Они с Четыре ненавидят друг друга. И это тоже всем известно. Сколько я его знаю, он всегда был таким. Жестоким, жестким, твердым, суровым и зачастую крайне неприятным человеком. Шона замолкает. Думает. Кристина ждет, напрягая слух. Не отдавая себе отчета в том, как натягиваются мышцы под кожей, как сильно проступают тонкие дорожки вен, змеящиеся по всему телу. Шона молчит дольше положенного. То ли она действительно не знает, о чем говорить, то ли задумалась, зачем Кристине все это нужно. Брюнетка ерзает на жестком сидении и снова натыкается взглядом на затылок Трис. Подруга все говорит с Юраем. У девушки отчего-то мелькает странная мысль, что этот разговор может быть о ней. И тут Приор поворачивает голову. Взгляды сталкиваются. Кристина силится улыбнуться. И у нее выходит. Несколько ломано и неровно, но все же это можно назвать улыбкой. Кончики губ подруги едва дрожат. И Кристине этого хватает. Их отношения все еще есть, в них есть тепло и любовь, есть место дружбе. Все не пошло крахом. Значит, не все так швах, как она склонна думать, накручивая и приумножая. — Знаешь, — Шона подает голос, — тебе лучше спросить Тори. Она, хм…Она с ним близка. И после этих слов собеседница Кристины встает на ноги, едва потягиваясь, и направляется к знакомым ей Бесстрашным-ребятам. Девушка не знает, отчего Шона не спросила, зачем ей эти знания об Эрике. Но за молчаливый ответ, простой и безыскусный, она ей благодарна. Трудно объяснять окружающим то, чего пока не понимаешь сам. И тут Кристина осознает очевидную и бесхитростную вещь. Мало кто хоть что-то знает об Эрике. Возможно, кроме Тори Ву. Возможно, кроме Макса. Второго она не спросит. Никогда бы не спросила. А вот первую может. Только боится. Кристине кажется, что Ву относится к ней с легкой насмешкой, с превосходством, подкованным знанием. Это всего лишь чувство, ощущение. Возможно, все это лживо и неверно, но отделаться от того, что сидит внутри и точит подкорку сознания, крайне сложно. Кристина понимает, что после того разговора у входа на базу афракционеров, она стала избегать Тори Ву. Наверное, это глупо, но иначе Кристина пока не может. Ву ведь его женщина. Не в полном смысле, но все же. И тут девушка понимает еще одну вещь. Она хотела бы быть его. Осознание режет рваной сталью где-то внутри. Кристина беспомощно открывает и закрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег безжалостным прибоем. Это глупо. Такие мысли не допустимы. Это же Эрик! Грубый, неотесанный козел и мужлан. Он не умеет любить, не умеет уважать, не умеет дарить нежность и тепло, не умеет быть настоящим мужчиной по отношению к женщине. Не умеет! Но мантра не помогает. Не в этот раз. Потому что Кристине отчаянно хочется верить, что он иной. Столь сильно, до судороги в ладонях, хочется положить свои руки на его грудь, слушать верное биение сердца, считать его удары и чувствовать ответ, зреющий в самой глубине чужого естества. Девочка, ты такая дура. Нет, нет и еще раз нет. Твердое, незыблемое, ясное. Она не хочет быть марионеткой в чужих руках. Эрик — не Четыре. Он никогда не посмотрит на женщину так, как Тобиас Итон смотрит на Трис Приор. Эрик — не Юрай. Он никогда не обнимет ее так, как это делал Юрай Педрад. Он всего лишь может схватить ее за волосы, грубо и жестко, прошипеть что-то зловонное на ухо и толкнуть на твердые маты так, что она сдерет себе все кожу с локтей и коленей. Кристина знает. Кристина помнит. Глупость. И точка. Но, тем не менее, покидая большой зал, служащий и спальней, и столовой одновременно, девушка идет уже знакомой дорогой до больничного отсека. Стены здесь все серые. Лишь белые пятна линий, нанесенных на шершавую поверхность краской, указывают, что и где в этом большом и многоэтажном здании, уходящим на несколько километров под землю, находится. Этакий мерчандайзинг большого супермаркета. Когда-то так и было. Только вместо привычных названий продуктов над стрелками выведены слова, сообщающие о спальном отсеке, больничном, оружейном или тренировочном. Зик, который знает здесь не намного меньше Эрика или Четыре, говорил, что в самом низу афракционеры держат свое самое лучшее и мощное оружие. О чем именно шла речь, Кристина не знает. То ли о каких-то современных лазерных винтовках, то ли о чем-то покрупнее и погрознее. Вот девушка поднимается по абсолютно серой лестнице, заворачивает за угол, пустующий без указателей, проходит несколько метров по длинному коридору с дверьми с номерами и останавливается около пятьсот пятьдесят третьей. Здесь держат Эрика. Кристина не знает, зачем именно она сюда пришла, что ищет и хочет. Мужчину сегодня должны отпустить. Рана почти что зажила, лихорадка прошла, и вообще теперь он стал похож на прежнего себя. Их странный прошлый разговор, казалось, прошел обоими не замеченным. Кристина старательно делала вид, что ничего этакого не было. Эрик принял это молчаливое предложение. И даже ее фраза об одиночестве осталась без ответа. Это было действительно странно. — Зачем явилась? Ну вот, все начинается именно так, как и должно. От этого как-то даже спокойнее. Кристина делает глубокий вдох и закрывает за собой дверь. Та встает в пазы проема с легким щелчком замка. — Тебя сегодня выписывают. Эрик сидит на кровати, свесив ноги, и хмуро смотрит на вошедшую девушку. На нем черные джинсы, плохо зашнурованные ботинки и черная футболка, под тканью которой видны очертания его тела. Кристина отводит глаза, обращая взгляд к соседней стене. Наступает тишина. Такая вязкая, что ее, кажется, можно пощупать. Но она не колет, не отзывается зудом в конечностях. Эта тишина комфортна, и это удивляет больше всего. Девушка облизывает губы и снова смотрит на мужчину. — Я хочу выпить, — говорит Эрик. Кристина хмыкает. Кажется, он привык к ее обществу. И она не знает, хорошо это или плохо. И вообще стоит ли вешать ярлыки, определять ту или иную градацию своим поступкам, ранжировать их. — Тебе нельзя. — Я. Хочу. Выпить. Девушка закатывает глаза. — Ладно, хорошо, — вдруг легко соглашается она, и от мужчины не укрывается, что искра хитринки стынет в ее зрачке. Кристина возвращается быстро. Ставит на стол рядом с койкой бутылку дорогого виски. Кажется, придется пить с горла. Эрик хочет спросить, где девчонка взяла алкоголь, но вместо этого тянет к нему руку. Кристина ловко забирает бутылку и отходит на шаг назад. — Неа, — она озорно ведет пальцем, — у меня есть условие. Мы выпьем. — При слове мы Эрик кривится. — Но только сыграв. — Сыграв? Девочка, ты о чем вообще? — Знаешь игру «я никогда не…»? — Кристина лукаво улыбается. Мужчина же хмурит брови. Она серьезно? — Я не буду играть с тобой ни в какие игры, — он злится, голос его недобро вибрирует, но Кристина улыбается еще шире. — Тогда ты не будешь пить, — уверенно произносит она и делает шаг назад. Зря она затеяла эту игру, зря дразнит хищника. — Да брось, Эрик, тебе надо развеяться, — говорит девушка, а сама думает, что проявляет ненужную заботу, совершенно лишнюю и заставляющую думать о чем-то ином. Мужчина хмуро сверлит ее взглядом стальных глаз. Они искрят железом и эмоциями, столь хорошо знакомыми Кристине. Он ведь недоволен. — Ладно, — кивает мужчина, и она так широко улыбается. Улыбаться рядом с Эриком — занятие непривычное, ненормальное и просто сумасшедшее. Мужчина же смотрит на нее как на дурочку, радующуюся тому, что пригласила волка в дом. — Так игру знаешь? — Знаю. — Пьешь, если делал, — напоминает Кристина и открывает бутылку виски. В ноздри тут же ударяет стойкий запах крепкого алкоголя. — Я начну, если ты не против, — она бедром опирается о высокую спинку кресла, чуть помешивает бутыль, и виски едва плещется, трется о толстое стекло. — Я никогда не хвасталась, — произносит девушка и выжидательно смотрит на Эрика. — Давай, — он тянет ладонь к бутылке. Кристина хмыкает и протягивает ему стеклянный сосуд. Эрик делает большой глоток. Виски обжигает гортань. Мужчина жмурится и выдыхает. Алкоголь бодрит, оживляет. — Я всегда знала, что ты такой, — усмехается девушка, складывая руки на груди. — Осторожнее, девочка, — предупреждает ее Эрик. — Я отнюдь не такой покладистый, каким тебе вижусь сейчас. Он говорит это спокойно, без тени злости или угрозы, но есть что-то в его голосе, отчего Кристина напрягается. Чуть сводит лопатки, и колющее чувство ударяет куда-то под ребра, неприятно сосет и кусает бок. В этом человеке слишком много опасности, а она стала об этом забывать. Слишком долго он пролежал здесь, слишком долго она видела его физическую слабость и вынужденное сотрудничество с ней. Именно вынужденное. Это ведь здесь ключевое. Она сама пришла, сама сидела с ним, сама говорила, сама заботилась. Все сама. Осознавая это, изнутри накрывает волна апатии, и сердце падает куда-то вниз, бьется глухо и пусто. Кристина закусывает губу и протягивает руку к бутылке. — Торопишься, — отзывается Эрик, — сейчас моя очередь. — Он замолкает на мгновение, сверлит девушку взглядом, и к ней возвращается привычное ощущение кислоты, разъедающей ее кожу. Но все равно не то. Уже не то. Больше мужчина не смотрит на нее так люто, как раньше. Это изменилось. — Я никогда не носил розовое, — наконец, произносит он. И Кристине кажется, но уголки его губ едва дергаются. — Вот теперь давай, — заявляет девушка, отбирает бутылку и делает глоток. Виски так жжет горло, что Кристина кашляет, прикладывая тыльную сторону ладони ко рту. — Какая гадость, — морщится она. А Эрик улыбается. Улыбается. По-настоящему, не лживо, не притворно, без оскала и стали в глазах. Это продолжается короткое мгновение, а потом снова сведенные брови и кривая ухмылка. Но Кристину не обмануть. Кажется, она нащупывает истинное, настоящее нутро этого темного и мрачного человека. И тогда она решается. — Я никогда не лгала, — произносит девушка, и мужчина поднимает на нее глаза. Сверлит ее тяжелым взглядом, под которым хочется съежиться. Его наглые, бесстыжие глаза отчего-то спускаются на ее шею, ловят зрачками бьющуюся жилку, еще ниже, видя, как вздымается и опадает женская грудь. Кристина почему-то чувствует себя обнаженной перед ним, такой раскрытой в своей бесстыдной лжи. Если бы под взглядом можно было бы сгореть, то она бы уже горела. И постыдное чувство страха, паники приходит к ней. Потеют ладони, бутылка в них скользит, и девушка перехватывает ее крепче. Этот человек, этот мужчина действует на нее слишком неправильно, так по-мужски, что она острее и острее с каждым вздохом ощущает свою женственность. Она ведь думала, что выше этого. Выше, таких как он. Высокомерно говорила себе, что его не интересуют женщины, а сама завидовала Тори Ву. Ведь то, как он касался ее… Это вызывает дрожь во всем теле Кристины. И она просто куда-то падает. Тонет в своих желаниях. Эрик делает движение пальцами, и девушка протягивает ему бутылку. Их руки соприкасаются на короткое мгновение. Кристину обжигает с такой силой, что она поспешно отдергивает ладонь и прячет глаза на полу. Где ее дух Бесстрашной? Где острота Искренней? Где врожденное девчачье любопытство? С ней происходят такие разительные перемены, что она сама пугается. А всему причиной он. Эрик. Кристина это уже поняла. Осталось лишь осознать природу этих изменений. Если бы у нее спросили, зачем она солгала, то девушка не смогла бы дать ответа на этот вопрос. Что-то толкнуло ее внутри, вынудило выбить Эрика на эмоции. И теперь глаза его снова черны, под кожей перекатываются мышцы и синеют прожилки вен. — Я никогда не хотел причинять тебе настоящую боль. Кристина так и замирает. — Врешь, — это слово слетает с губ непроизвольно. — Как и ты, Искренняя. Он говорит как Питер. И девушка от этого морщится. Упоминание Хэйеса в нестройном ряду ее мыслей вызывает неприятие и легкую рябь раздражения. — Это жестоко, Эрик. Глаза ее такие огромные, чистые, в них плещутся дикие эмоции сродни боли. — Я вообще жесток, — он вливает себе в глотку большую порцию обжигающего виски. — Разве ты забыла, кто я? Я жестокий, Кристина. Жестокий, эгоистичный, наслаждающийся болью других, беспринципный. Я еще та паскуда. Неужели забыла? Или что ты решила? Что я, провалявшись на больничной койке и поиграв с тобой в дурацкую игру, вдруг изменюсь? — Он встает, с громким стуком ставит бутылку на стол и делает шаг вперед. Девушка же отступает назад. — Ты заигралась, девочка. Потеряла все ориентиры. Я — отнюдь не покладистая шавка. — Он заставляет ее линией лопаток ощутить стену, упирается одной рукой в камень рядом с головой девчонки. — Я — монстр. Помни об этом. — Я помню, — вдруг выдает она, и голос ее звучит на грани истерики и злости. Чего в нем больше Эрик разобрать не может: то ли обиды и женских эмоций, то ли чего-то лютого и страшного, явно позаимствованного из его арсенала. — Я прекрасно помню, что Уилл приказал Эдварду изнасиловать меня из-за тебя! — Она выплевывает эти слова ему в лицо. А мужчину они обезоруживают. — Что? — Глупо повторяет он, но Кристина змеей юркает по стене, кидается к двери, дергает за ручку и скрывается в коридоре, хлопая деревом так, что оно скулит еще пару вязких секунд. Эрик моргает. Пытается осознать. Слова, сказанные с такой странной, даже страшной интонацией, бьют в его мозгу. И черное чувство патокой разливается где-то внутри. И мужчина не понимает, отчего в нем начинают бурлить мрачные эмоции. То ли от осознания собственной вины, то ли от агрессии в отношении двух ублюдков. Внезапно Эрик приходит к простому пониманию. Он не может безразлично относиться к этой девушке. Капкан захлопнулся, лязгнув зубами. А руки Кристины, чьи широкие шаги гулко разносятся по узкому коридору, дрожат. Это злость. Лютая, стылая. У Эрика научилась. И вдруг губы ее размыкаются, выдыхая смешок. Кристина больше не верит браваде Эрика. Баста. Он теперь ее не обманет. Все поменялось. Раз и навсегда.