You raped my heart

Кристина давит ногтем на царапину. Вот поддевает коросту, отковыривает и обнажает багряный сок тела, снова давит пальцем, и красные разводы стынут на смуглой коже. Так, царапина. А девушка все кусает губы. Искусала до такой степени, что они зарубцевались. Сидит в общем зале, колупает свое плечо и ни на кого не смотрит. Все осточертело. Такая жизнь, тотальная неизвестность, страх и чувства, что теснят грудь. Она начинает понимать, начинает догадываться, и от этого страшнее вдвойне. Разве так надо? Разве так можно? Дикость какая-то, не иначе. Может все это — дурной пейзаж страха, вколотая сильно действующая сыворотка? Кристина и рада была бы обмануться, да не может. Искреннюю не обманешь. Все это — ужасающая правда, вязкая и тягучая как грязь под ногами. И от нее так же тошно. Электрическая лампочка над головой хлопает с противным звуком, гаснет так внезапно, что девушка морщится. Кристина задирает голову. Потолок серый, покрытый плесенью, одинокий черный шнур болтается столь сиротливо. Девушка фыркает. Эта комната напоминает ее жизнь. Такую же куцую, блеклую и беспросветную. Наверное, не стоит так думать, не стоит позволять завладевать собой фрустрации, этим чувствам, апатичным и от того столь страшным. Но она иначе не может. Или не хочет. — Можно? Голос знакомый, почти теплый, почти тот, к которому она привыкла. Кристина смотрит на Юрая. Тот стоит рядом, мнется. Руки засунуты в карманы черных штанов, серая футболка чуть сбилась на теле, край ее задрался, обнажая полоску смуглой кожи и шрам на боку. — Можно, — говорит Кристина и отодвигается в сторону, позволяя юноше сесть на скрипящую кровать. Они молчат. Юрай вертит в руках какую-то леску, разгибает и складывает ее. Не смеется, не шутит. И от этого девушке не по себе. Она искоса поглядывает на него, следит за ловкими движениями его длинных пальцев, за напряженным выражением лица. Словно он сидит и что-то обдумывает. Даже линия его рта слабо искажается, будто он хочет что-то сказать, но не решается. Кристина хмурит лоб, складывает брови гармошкой, запускает пальцы в свои коротко остриженные волосы. Ей неловко. Она знает, как поступила с Юраем, знает, что дала призрачную надежду, а потом сбежала, струсила. Это все Эрик. Прости. Хотя кому она врет? Это не Эрик. Это она сама. Ее решение, ее тяга к жестокому и опасному человеку, возможно… Мысль запинается, наскакивает на стенки черепной коробки, мечется там как загнанный зверь. Кристина боится подумать, даже сложить звуки в слога. Чувства? Дурное, нехорошее. Не по отношению к Эрику. — Прости, — выдыхает она и смотрит на свои руки. Юрай отчего-то улыбается. Улыбка у него красивая. Ямочки появляются на его щеках, глаза блестят привычным светом. На мгновение Кристине кажется, что пышущая энергия силы и жизни возвращается к нему. Тогда она поворачивает голову, смелея, протягивает руку и касается его щеки. Кожа у него горячая, так, что ей обжигает пальцы. — Не надо, — голос хриплый, надтреснутый. Девушка спешно убирает руку, но голову не отворачивает. Юрай Педрад смотрит на нее внимательно. Глаза его сужаются до черных точек. И Кристине вдруг становится не по себе. Она хочет отвести взгляд, но вместо этого просто смотрит на мужское лицо. Она не понимает и не знает, что происходит с ней. Как все было бы просто, если бы она сейчас потянулась и поцеловала его. Хлоп и все. Проблема решена. Ведь Юрай — это правильный, верный выбор. Может, стоит так сделать? Кристина облизывает губы и смотрит на его рот. Юрай, кажется, чувствует, как меняется атмосфера, как нервничает девушка рядом с ним. Кристина делает неосознанное движение вперед, так, что задевает его нос своими жесткими волосами. Она поднимает голову, готовая потянуться к его губам. Юрай весь застывает, просто смотрит на нее во все глаза и такое неверие во взгляде. Дверь в общий зал распахивается с ужасающим грохотом. Кристина так резко садится ровно, что юноша думает, что ее желание, ее слабые движения, ее близость ему привиделись. Дура. Трусиха. Непроходимая идиотка. Тупица. Девушка чуть приподнимает подбородок, делает глубокий вдох и смотрит прямо. И тут же практически давится воздухом. Эрик, приподняв бровь, насмешливо разглядывает ее, ленно привалившись к стене, подперев серый камень своим плечом, едва запрокинув голову. Глаза у него стальные, такие холодные, что Кристина ощущает, как неожиданный мороз вшивает ей в кожу свои снежные иглы. Она передергивает плечами, сбрасывая с себя морок ощущений. И тут видит, как Эрик отворачивает голову, хмурит брови, становится прямо, напрягается. А она, как дура, сидит и пялится на него. Отводит взгляд, косит глаза на Юрая, который смотрит на нее так красноречиво, горько хмыкает и встает на ноги. Кристина хочет открыть рот, что-то сказать, но тут же захлопывает его, видя престранную картину. Глаза ее расширяются от удивления. Она проворно вскакивает, выпрямляясь во весь рост, чуть ли не вставая на цыпочки. Оживляется весь зал, тихий шепот отражается от стен. Питер Хэйес безвольно висит между Четыре и Зиком, ноги его волочатся по каменным плитам, носки ботинок запинаются о выщербленные трещины. Молодые люди поднимают его по ступеням и скрываются за поворотом. Кристина видит бледную и отчего-то напуганную Трис. Она ловко пробирается меж людьми, лавирует среди потока разнообразных оттенков, взбегает по ступеням и скрывается за тем же поворотом. Эрик не думает долго, он окончательно отрывается от стены, в пару шагов преодолевает ступени и вот его обтянутые кожаной курткой плечи исчезают все за той же серой стеной. Что-то происходит. — Идем, — говорит Кристина, кивая Юраю, — я думаю, что нас это тоже касается. Мы ведь Бесстрашные. Юноша кивает. Девушка расталкивает людей локтями, продирается сквозь густую и взбудораженную толпу. События у афракционеров редки. Они живут пресной и скучной жизнью, в постоянном напряжении и постоянном страхе. То, что сейчас произошло — это что-то из ряда вон выходящее. Кристина пока не понимает. Она лишь чувствует присутствие Педрада за своей спиной. Когда девушка толкает уже знакомую дверь кабинета Эвелин Джонсон, то первое, что она видит — это сидящий на стуле Питер. Стул стоит в центре комнаты, стол убран в сторону. Железные ножки впиваются в камень. Руки молодого человека наручниками прикованы к холодной стали под ним. С волос и одежды Питера Хэйеса капает вода. Видимо, его облили, чтобы он пришел в себя. Сам юноша сидит, смотрит исподлобья и скалится так недобро. Его нижняя губа рассечена, а на щеке наливается фиолетовый синяк — пятно крови и боли. Кристина кривится и отчего-то хватает Юрая, стоящего рядом, за руку. Сначала ничего не происходит, но потом мужские пальцы сжимают ее руку в ответ. — Ты уверен? — Голос принадлежит Эвелин Джонсон, она с собственным сыном стоит чуть в стороне и о чем-то разговаривает. — Трис нашла это, — тихо произносит Тобиас и раскрывает ладонь. Кристина видит какой-то смятый клок бумаги в его руке. Женщина берет его, разворачивает, внимательно смотрит. — Сученыш, — не церемонится Джонсон и поворачивает голову. Тобиас Итон отходит от матери, обходит фигуру, сидящую на стуле, и становится прямо перед Питером Хэйесом. Тот смотрит на Четыре презрительно, не скрывая враждебности. И тогда Кристина понимает, что в Хэйесе что-то поменялось, словно он скинул все маски, обнажил свою сволочную натуру. Даже сейчас, будучи прикованным, пойманным, он держится так дерзко, так самодовольно. Кристине хочется его ударить. Но вместо этого она отпускает руку Юрая и опирается о каменную стену лопатками, внимательно смотря на некогда своего собрата. Он ведь из Искренности и был в Бесстрашии. Комбо. — Питер Хэйес, — говорит Четыре, — ты обвиняешься в предательстве и доносах Джанин Мэттьюс. Питер молчит. Лишь смотрит на Итона странным взглядом, полным превосходства, какой-то своей идеологии, почти знания. И вдруг начинает хохотать. Громко, зычно, так по-мужски. Смех вибрирует в воздухе, отражается от стен маленькой комнаты. Эвелин Джонсон хмурит брови, но не вмешивается, позволяет своему сыну верховодить. Зик напряжен. Трис излишне бледна. Эрик пальцами вцепился в спинку стула и смотрит на все происходящее внимательно. Лишь Тори и Шонна выглядят более менее расслабленно. Марлен отказалась идти, оставшись внизу. Наверное, ей тяжело без Линн. Так думает Кристина. И дыхание Юрая совсем рядом щекочет ее волосы. Она чуть поворачивает голову. Младший Педрад зол. Это ее отчего-то удивляет. — И что же вы со мной сделаете? — Выплевывает Питер, отсмеявшись. Голос его едва хрипит, будто скребет глотку. — Казним, — подает голос лидер афракционеров. Тобиас вскидывает взгляд на мать. Эвелин Джонсон встает со своего места. Такая маленькая, худая, почти утлая, но в то же время с такой силой в голосе и каждом движении. Властная. Так думает Кристина, видя, как женщина ровняется с Четыре, как смотрит прямо на допрашиваемого. Тот лишь усмехается в ответ. — Я не люблю предателей и перебежчиков. Ты расскажешь нам все, что знаешь. И мы тебя казним. Так ведь гуманнее, когда знаешь, какая участь тебя ждет. — Без суда? — Трис выдыхает это против воли, и все головы поворачиваются к ней. Она слишком бледная, слишком прозрачная. Такие огромные глаза на белом лице. Она чего-то боится, понимает Кристина. Ей не нравится все происходящее. Да оно никому не нравится. — Нам некогда судить, дорогая, — елейно отзывается Эвелин. Смотрит на Приор как удав, ласкающий кролика. Трис отвечает ей враждебным взглядом и замолкает, лишь лопатками давит на камень стены. И едва прикрывает глаза. Питер Хэйес зыркает в ее сторону странным взглядом. — Итак, — произносит Тобиас, — у тебя есть выбор, либо мы тебя бьем, и ты все нам рассказываешь, харкая своей кровью, а потом получаешь пулю в лоб без чести, без нужных слов. Никто не пожелает тебе быть храбрым. Либо ты все нам рассказываешь, и мы казним тебя так, как положено. Выбор за тобой, как умереть. Наступает тишина. Лишь булькающие звуки рвутся из глотки Хэйеса. Он снова смеется. — Катись к черту, мразь, — и что есть силы плюет в лицо Четыре. Молодой человек застывает, убирает со своей кожи чужую слюну резким, порывистым жестом, прикрывая на мгновение глаза. — Я не хочу этого делать, — говорит Тобиас. — Не хочу тебя бить, — и тон его звучит на удивление спокойно. — Я просто не люблю кого-либо бить, но иного выхода ты мне не оставляешь. — Четыре! — Голос громкий, грудной и такой узнаваемый для Кристины. — Не хочешь марать руки? — Эрик усмехается. — Это сделаю я. Не пачкайся. — Мужчина встает со стула, отодвигает его в сторону, и железо трется о камень с противным, скулящим звуком. Кристине кажется какая-то ирония в его голосе, Тобиас смотрит на бывшего лидера Бесстрашия хмуро и как-то недовольно. — Считай, что я забыл, что ты называл меня предателем. — Говорит Эрик и стягивает со своих плеч куртку. Кристина пялится на его татуировки, глядит на рельеф мышц под кожей со странным смешанным чувством. И ее охватывает порыв. Хочется кинуться к Эрику, сказать, что он — не такой монстр, каким себя считает. Она видит это. Она знает. А он идет кривой тропой, изрешеченной пулями, покрытой ковром крови и боли. Кристина почти дергается, но рука Юрая ее останавливает. И во взгляде его твердое нет. И в тот момент девушка осознает, что Педрад все понял. Понял то, что только стала осознавать она сама. Ей стыдно. Она опускает глаза, а потом снова смотрит на Эрика. Тот двигает шеей, разминает мышцы, словно готовится спарринговать. Четыре уступает ему место, делая шаг назад. Питер уже так не улыбается. Он знает, на что способен Эрик. Все это знают. Даже Тори Ву дергается, а Шона напрягается. Лишь Эвелин Джонсон улыбается практически довольно. Вот же сучка. — Изобьешь меня до смерти? — Спрашивает Питер, задирая подбородок, все еще сохраняя хладнокровие во взгляде. — Хуже, — цедит Эрик и засовывает руку в карман своих штанов. Цепь он достает с легким звоном серебра. Звенья широкие, большие, крепкие и прочные. Хэйес смотрит на орудие собственной пытки со страхом в глазах. Он пугается. Пугается вместе с ним и Кристина. Эрик больше не говорит. Он действует. С грацией большой дикой кошки он заходит за спину Питера и набрасывает цепь ему на шею, резко сводит металлические звенья и начинает тянуть. Голова юноши неестественно запрокидывается, пальцы на руках дергаются, лицо краснеет, вены проступают так сильно, что вот-вот прошьют соединительный покров кожной ткани. Трис в ужасе прижимает руки ко рту и отчего-то закрывает глаза. Кристина смотрит на все происходящее диким взглядом. Питер заслужил. Он достоит. Лицо его синеет, раздается хруст, булькающие звуки заполняют все помещение. Трис закрывает уши и присаживается на корточки, но никто не обращает на нее внимания. Лицо у Эрика каменное, как и мышцы на руках. Он готов довести до конца. Сломать шею Хэйесу цепью. С хрустом переломать хребет предателя. — Стой! Ты его задушишь! — Кричит Тобиас и подскакивает к Эрику, вцепляясь в его руки. — Отпусти, — и смотрит прямо в стальные глаза. — Не умеешь убивать, Четыре? Боишься? — Эрик словно усмехается, и тогда Итон со всей силы дергает его за плечи, цепь вскальзывает из мужских ладоней, с грохотом и звоном падает на пол, Питер сгибается на стуле, кашляет, хрипит. Железо оставило свой горящий след на его шее, въелось в кожу отвратительной красной полосой, подарило смертоносный поцелуй. Теперь Питер Хэйес помечен. Теперь он умрет. И сейчас осознание этого факта становится реальным. — Ты — идиот! — Орет Тобиас, толкая в грудь Эрика, и мужчина делает шаг назад. — Нет, это ты — тупица и маменькин сынок. Он сейчас заговорит. Стоило ему только показать, что мы не шутим и убьем его. Правда, Хэйес, ты же заговоришь? — Эрик склабится, смотрит на все еще булькающего и хрипящего Питера. Тот лишь поспешно кивает. — Видишь, Четыре. Иногда жестокость к месту. — Эрик подбирает с пола цепь и снова накидывает на плечи свою куртку. Кристина смотрит на него, следит за каждым верным, словно отточенным движением и кое-что понимает. Эрик действительно хотел убить Питера. Тобиас Итон дышит тяжело, гневно смотрит на своего извечного соперника, а потом переводит взгляд на допрашиваемого. — Говори, — цедит он сквозь зубы. — Ты — единственный предатель? — Да, — хрипло выдыхает Питер. — Насколько я знаю. — Что именно известно Мэттьюс? — То, как устроена ваша база. Карты, чертежи, схемы. Удар приходится на правую щеку. Кулак Итона смещает челюсть, двигает кости, и Питера мотает в сторону. — Ублюдок, — шипит Четыре. Эрик отчего-то усмехается. — Макс. Как все это связано с ним? Питер на мгновение запинается, дышит тяжело, сглатывает, будто соскребая со стенок горла слюну, и все же продолжает: — Он приказал мне отправиться к афракционерам, влиться в их среду, стать их частью и доносить. — Питер вскидывает голову. Он горд. Он радеет за свое дело. Он действительно доволен собой. Повисает такая тишина, что Кристина слышит, как рой мыслей копошится в ее голове. — Я делал все по его приказам. — И глаз чуть Эдварду не выколол тоже по его приказу? — Подает девушка голос. Питер поворачивает голову, щурится, смотрит на Кристину, изучает. — Нет, Искренняя, я действительно хотел выколоть ему глаз. Макс просто воспользовался этой ситуацией. Кристина на мгновение сереет. И это не укрывается от взгляда Эрика. Он — единственный, кто истинно понимает, зачем она спрашивает об Эдварде. Девочка все еще боится. — Мэттьюс, — стальным тоном произносит Тобиас, — какие у нее планы? Питер молчит. Лишь карикатурно кривит губы. Синяк на его щеке приобретает угрожающие очертания. Он сплевывает кровь и едва вытягивает шею. Красная кожа лопается, шевелится. Он словно живой мертвец. — Нет, — твердо произносит Хэйес. — Прости, что? — А Итон звереет с каждой секундой. Будто у него что-то сорвало, будто Эрик постарался. А бывший лидер Бесстрашия все склабится и склабится. Словно наслаждается ситуацией. Царство крови, боли, порока и выблеванных кишок — вотчина Эрика. — Выполните одну мою просьбу, и я расскажу вам все, что знаю о планах Джанин Мэттьюс, — Хэйес умудряется выпрямиться в кресле, расправить плечи и посмотреть снизу вверх на Тобиаса так дерзко, что у того дергается кадык. — Просьба? — Вы можете задушить меня, — Питер бросает косой взгляд на Эрика, — можете переломать каждую кость в моем теле, можете избить до смерти, отрезать конечности, всячески изувечить, но я не скажу ничего. Только за одну просьбу. — Он смотрит внимательно, пытливо, все еще дерзит. Не боится. — Мне ведь терять нечего, — добавляет он и чуть двигает рукой. Наручники гремят, железо трется о железо. — Что за просьба? — Подает голос Эвелин Джонсон. Питер Хэйес молчит, опускает взгляд, а потом поднимает голову и глазами впивается в тонкую фигуру Трис Приор. — Ты, — произносит он, смотря в глаза девушки, сейчас огромные и широко распахнутые на бескровном лице, — поцелуй меня. — Говорит он так легко и просто. И продолжает смотреть на Трис. И тогда, впервые, вся бравада, привычная, такая обыденная, нормальная, слетает, обнажая истину и суть. – Так, как целуешь его, — продолжает Питер, кивая на Тобиаса. — По-настоящему. И я расскажу все, что знаю о Мэттьюс и ее планах. Юноша как будто не замечает, что кулак Четыре готов снова врезаться в его лицо, какими дикими и такими странными для всегда спокойного человека эмоциями наливаются глаза Тобиаса. — Ты не прикоснешься к ней, — цедит он, нависая над Хэйесом, и тогда тот поднимает глаза. — А вот это уже решать не тебе, а ей. Кристина прикрывает глаза. Ситуация абсурдна и дика. Словно фикция, словно морок, словно страшный сон. Но девушка знает, что если она распахнет глаза, то дымка не рассеется. Останется такой, какая она есть. Первозданной в своем ужасе. — Ладно, — раздается голос Трис. Губы у нее так поджаты, что превратились в одну линию, волосы растрепанны, и тонкие пряди лезут в глаза. Она отрывается от стены, делает шаг, потом еще один, подходит к Тобиасу, кладет ладонь ему на плечо и заставляет посмотреть на себя: — Я сделаю это. Это всего лишь поцелуй, — и смотрит так ласково и тепло, так, что Итон, сцепляя зубы, делает шаг назад, потом еще один, но не отходит далеко. Боится за Трис. Переживает. И сама мысль о ее губах на губах этого ублюдочного отродья приводит Четыре в бешенство. — Давай, — усмехается Питер. — Целуй меня. Трис молчит, не огрызается, не отвечает. Она просто склоняется над ним, ставит руки на стул, запястьями врезаясь в мужские бедра. Питер смотрит на нее внимательно. Замечает склеенные ресницы на верхнем веке глаза, неровные точки на щеках, горбинку носа. Взглядом касается ее волос, пушистых и вольных. Он бы сказал, что она красивая, да сам себя примет за мудака. Девушка же подается вперед. Он чувствует ее запах, ее дыхание, щекочущее ему лицо. Трис касается его рта осторожно и аккуратно, словно он может укусить. Питер же резко подается вперед, въедаясь в ее губы сразу, с размаху, бесстыдно вторгаясь в пределы ее рта. У нее горячий язык и влажные мягкие губы. Он целует ее страстно и сильно, словно вкладывает все, что чувствует в этот момент. И боль, и страх, и кровь, и жестокость, и насмешки, и что-то еще, почти светлое. Когда Трис уходит от его рта, он замечает слезы в ее глазах. Неужели она плачет из-за него? Питер ожидает, что она тут же отвернется, спрячется, что ей будет стыдно. Губы ее чуть припухли, а лицо так близко. Он чувствует биение собственного сердца у себя в глотке. — Говори, — произносит Трис. Питер видит лишь ее. И никого более. Забывает о присутствии остальных в комнате, о крике Эвелин Джонсон, когда ее сын чуть было не отрывает девушку от Хэйеса, обо всех этих глазах, чьи взгляды прошивают его кожу как иглы. Дикость какая-то. Вот видишь, Стифф, что ты делала со мной? Всегда. — Я ничего не знаю, — выдыхает он. Глаза Трис темнеют. Пощечина такая, что у Питера резко дергается голова. Девушка так спешно и быстро отходит от него, что за грудиной что-то режет, словно вспарывает. Глупо-то как. Питер вскидывает голову и ждет продолжения. Он знает, что сейчас будет. Он довел своих мучителей до высшей точки. И правда же. Вот оно. — Пистолет, — произносит Тобиас Итон. Когда сталь оружия оказывается зажатой в его пальцах, он наставляет дуло пистолета прямо на Питера. Черная дыра смерти смотрит на лоб молодого человека. И он бы улыбнулся, да щека болит от удара. Хорошая девочка. Верно бьет. — Питер Хэйес, — начинает Четыре, — ты приговариваешься к смерти за предательство собственной фракции и пособничество тирану Джанин Мэттьюс. — Питер почему-то хмыкает. Так иронично, почти зло и совсем чуть горько. — Будь смелым, — говорит Тобиас и стреляет. Выстрел оглушает. Ножки стула кренятся, заваливаются. Человеческое тело падает на каменный пол гулко. Кровь заливает несколько плит, попадает в трещины, просачиваясь в них бурым, грязным цветом. Трис Приор отчего-то плачет.