You raped my heart

Запах крови такой едкий, пропитывает своей тяжестью воздух. И, когда Кристина делает вдох, то чувствует, как в носоглотке оседают молекулы вязкого железа, спертого кислорода, аж трудно дышать. Девушка жмурится, чуть трясет головой. До ее слуха долетают тихие всхлипы. Трис размазывает слезы по лицу и не поднимает глаз. Ей боязно смотреть — подруга осознает это быстро. И что-то колет внутри. У Трис Приор странная, такая дикая реакция на смерть Питера Хэйеса. Ублюдок ведь заслужил. Трис трет свои щеки и встает на ноги, приваливаясь к стене, давя на нее затылком и снова закрывая глаза. — Эй, ты как? — Кристина и сама не замечает, как оказывается рядом с подругой. Та давит слабую улыбку, шмыгает носом и едва кивает. — Нормально, — воздух со свистом через легкие. — Сойдет, — и смотрит на брюнетку. Глаза у Трис покраснели, цветом крови зажглись по самой кромке, зрачок слишком расширен, и влага в них все продолжает копиться. Кристине это кажется странным и диким. Приор лишь жмет плечами и снова запрокидывает голову. И тут подруга понимает — Трис старается не разрыдаться в голос. Жизнь — штука странная, неправильная, несправедливая. Кристина не знает, в чем суть, знает лишь причину такого состояния Трис Приор. Она заключается в мертвом юноше на каменном полу этой комнаты. Люди уже кругом суетятся, стараются убрать тело. Кристина молчит, лишь сжимает руку подруги свои пальцами, давит на кожу, ощущая, как вспотела ладонь Приор, как ее лихорадит. — Трис? И светло-русые волосы цепляются за шершавую стену, конский хвост бьет Кристину по лицу. — Я просто не люблю убийства. Это дико. Приор кусает губы, валяет язык во рту, впивается зубами в мякоть. Кристина знает, что подруга врет. Дело не в смерти, не в луже крови, расползающейся на плитах цветастым пятном, не в том стеклянном взгляде, с которым Питер Хэйес уставился в потолок, дело в нем самом. Кристина смотрит на труп с удивительным спокойствием. Ее подруга все старается унять эмоции. Кристина знает. Кристина понимает. Не ее это – то, что было между Трис и Питером, то, что могло бы быть. Но больно Трис Приор по-настоящему. И Кристине думается, что задай она прямой вопрос, раскрой рот и произнеси заветные звуки, Трис лишь еще сильнее побледнеет, скулы ее вытянутся, кожа натянется, чуть не лопнет. Это ведь страшно, это дико. Кристина смотрит на Четыре, о чем-то рьяно говорящим с собственной матерью, переводит взгляд на Юрая и Зика, что возятся с трупом, а потом смотрит на Эрика. Я знаю. — Все будет хорошо, — шепчет она Трис и улыбается. Приор странно хмыкает, едва дергая плечами. Хмурит брови, изучая лицо подруги. Кристина видит, что какой-то вопрос вертится на языке Трис, но та не успевает его задать. Сирена включается так оглущающе громко, что рвет барабанные перепонки. Комната наполняется диким воем, забивающим голоса и топот ног в коридоре. — Что происходит? — кричит девушка, зажимая пальцами уши, приваливаясь к стене. В помещении выключается свет, так резко погружает людей в темноту, что Кристина на мгновение теряет любые ориентиры. Она лишь все не отпускает руку своей подруги. И та отвечает ей взаимной хваткой напряженных пальцев. Ногти у Трис острые, рвут кожный покров Кристины, но так надо, так отчетливее и сильнее, почти живее. — Все на выход! Живо! — Четыре пытается взять ситуацию в свои руки. Сирена продолжает выть, визжать и надрываться, возвещая каждого в штабе афракционеров об опасности. Какой — пока неизвестно. Резко включаются красные лампы, отбрасывая на застывшие лица людей свои странные оттенки и цвета. Кристина понимает, что рука ее от хватки пальцев Приор чуть ли не занемела, фаланги слабо шевелятся, и нет тока крови. Но когда она лишается этой самой руки, то ощущает себя беспомощной — Четыре утягивает Трис за собой, все еще столь разбитую эмоционально. В свете красных ламп Кристина различает лица людей. Комната стремительно пустеет. Труп на полу так и остается лежать, смотря стеклянными глазами в потолок. Мертвый Питер Хэйес сейчас смотрится страшно уродливым, почти безумным в этой агонии смерти. Кровавый плащ окутал его плечи и голову, искупал затылок в густой жиже, и дыра во лбу такая черная и большая. Почти дымится. Девушку завораживает это зрелище. Это даже не ужас, не страх, а человеческое любопытство. Оказывается, люди так хрупки, так слабы, сосуд из крови, костей и мяса, разбить который ничего не стоит. Еще никогда жизнь не казалась такой призрачной, а собственное тело таким ничтожным. Эрик часто повторял, что она слабая. Мы все слабы. — Хватит стоять столбом! Кристина поднимает голову. Взгляд у Эрика решительный, отдающий такой силой, что не восхищаться им невозможно. — Не стой! — кричит он, и хватает ее за плечо. Мужские пальцы больно впиваются в ее кожу, чужая рука толкает ее в коридор так, что девушка вылетает, цепляясь носком черной кроссовки за дверной порог и едва сдирая себе ладони о противоположную стену. Она слышит грохот, с которым закрывается дверь. Сирена орет так, что невозможно ничего разобрать. Мелькают темные, размытые силуэты — кто-то куда-то бежит. У Кристины бьет в висках, а в носоглотке все еще стоит запах крови. Девушка смотрит на Эрика. В ярко-красном, багровом свете металл на его лице блестит столь зловеще, а пятна татуировок похожи на рваные дыры. Кристина приваливается к стене. Ее мутит. — Эй! — чужие руки встряхивают ее резко, так звонко, что в ее голове отзывается что-то набатным движением, — не смей проявлять слабоволие, Кристина! Поняла меня? Не сейчас! — Эрик, что происходит? Он хмурится. И девушка понимает, что в этой какофонии звуков и красного мигающего света он ее просто не слышит. Тогда она смелеет. Ее пальцы обхватывают воротник его кожанки и дергают на себя, так, что Эрик вынужден наклониться. Она различает его лицо столь близко, что видит, как у него рассечена щека. Тонкая карминовая струйка крови засыхает спешно и быстро. Кристина не знает, где он получил эту царапину, но ловит себя на мысли, что хотела бы провести по ней пальцами, удостовериться, что это всего лишь ерунда. Ей хочется улыбнуться. Грустно, обреченно. Кажется, она прекратила себе врать. — Что случилось?! — кричит она, и Эрик слышит. Он наклоняется еще ниже, так, что ухо девушки обдает его горячим дыханием. И Кристине становится так жарко. Ладони стремительно потеют. И сейчас она сомневается в том, что причина влаги на ее коже — это лишь следствие всей той ситуации, в которую попали афракционеры. В ее волнении во многом заслуга этого мужчины. — На нас напали! — его губы почти касаются ее уха, пока он говорит громко и четко. — Слышала, Джонсон?! — Кристина качает головой. — Потому что не хер вести себя как пустоголовая дура и пялиться на труп! — девушке отчего-то становится смешно. Потому что в такой обыденной грубой фразе она не чувствует настоящей грубости. Это, скорее, привычка. И не более. — Это Мэттьюс! Вернее, ее подзаборные шавки! — Эрик поворачивает голову, смотрит в дальний конец коридора, а потом делает шаг вперед, становясь к девушке настолько близко, что Кристине перехватывает дыхание. Она действительно чувствует себя пустоголовой дурой. Потому что сейчас, в данный момент, может лишь осознавать то, насколько широки его плечи и какая у него мощная шея. Ведет себя как сучка во время течки. — Кристина, слушай меня внимательно! – ах, он, оказывается, что-то еще говорит. Девушка трясет головой и старается сосредоточиться. Подумать о том, что она, в сущности, испытывает к этому мужчине, чего от него хочет, она сможет потом. — Помнишь тот пистолет, который я тебе дал перед вылазкой?! — она кивает. — Возьми его! Он лучше всего стреляет! Нам придется отбиваться! И, девочка, не высовывайся! Я не жажду потом соскребать твои мозги с плит! Он отстраняется так быстро, резко разворачивается и моментально исчезает. Сирена рвет барабанные перепонки, весь мир предстает перед глазами в красном мареве. Кристина вдруг понимает одну банальную вещь — Эрик беспокоится за нее. Она не знает, какой оборот приняли их отношения, знает лишь то, что они перестали быть немыми серыми фигурами в жизни друг друга, случайными прохожими. И Эрику Кристина почему-то хочет верить. Рано или поздно всегда наступает момент, когда надо принять тот факт, что данность меняется. В ее случае — это Эрик. Кристина делает глубокий вдох и быстрым шагом направляется к лестнице. Оружейная находится на одном из нижних этажей. При ней лишь складной нож, спрятанный на правой голени. Это — плохое оружие в данной ситуации. Когда девушка касается пальцами холодного металла перил, то помимо зычного воя сирены вдруг слышит звуки выстрелов. Враг добрался до самого штаба. Начался открытый бой. Девушка пригибается, сбегая по ступеням, впервые радуясь той суматохе, которую создают кругом сирены и красный цвет лампочек. Она — такая маленькая и утлая, в этой черной одежде — сможет прошмыгнуть быстро и незаметно. Эрик прав. Ей нужен пистолет. Девушка вдруг замирает. Может, стоило пойти с ним? Хотя, какое? Эрик ведь сунется в самое пекло. И на этой мысли у Кристины за грудиной отчетливо колет. Она сбегает по ступеням, вертит головой, пытаясь определить направление. Грохот автоматной очереди звучит совсем рядом. Кристина резко пригибается, вплотную становясь к стене. Ее лопатки так вжимаются в холодный камень, что девушке становится больно. Эти ублюдки хорошо вооружены. И ищут что-то целенаправленно. Может они пришли убить Эвелин Джонсон? Отруби змее голову, и все будет решено. Значит, задача каждого Бесстрашного среди афракционеров не дать врагу добраться до лидера. Все просто. Все как всегда. Убийственная простота. В буквальном смысле. Когда рядом с головой Кристины сносит стену, она приседает на корточки, закрывая уши руками. Каменная крошка засыпает ее плечи и волосы, осколки стены летят на пол, а грохот автомата становится таким громким, что девушке закладывает уши. Кто-то там отчаянно сражается. Она слышит выстрелы пистолета. Какая ирония. Пистолет и автомат. А потом она слышит сдавленный стон, звук падения железа на бетон, а, следом, и тела. Девушка чуть приподнимается, оставаясь на согнутых ногах. Ее глазам предстает такая картина: солдат, весь в черном, раскинут на каменном полу, на нем восседает Тобиас Итон. Автомат и пистолет валяются в стороне. Мужчины дерутся. Четыре пытается задушить противника, пальцами сжимая его горло. Тот отбивается, но уже слабо. Кристина замечает, как влагой пропиталась куртка Итона, какое пятно расползается на его плече. Темное, мрачное, кровавое. Четыре ранен. И девушке хочется надеяться, что не смертельно. И так не во время, совсем невпопад она вспоминает об Эрике. Будь жив. Немая, стылая просьба. Но в ней много отчаяния. Кристине становится страшно. За каждый удар, за каждый выстрел, за Эрика, который может быть где угодно в этой какофонии звуков и света. Только будь жив. Вдруг грохот сотрясает помещение. Уже такой знакомый. Пол шатает под ногами, камни скачут по плитам, отбивают свою незамысловатую дробь. Девушка знает, что происходит. Слышала уже однажды. Помещение сотрясает так мощно, грохот и гул нарастает, а потом вдалеке яркая вспышка. Взрыв. Кристина скрючивается, складывается, отчаянно зажимая ладонями уши, утыкаясь лицом в собственные колени. Штаб трясет. Кажется, враг пытается что-то взорвать. Добраться куда-то. Девушка не знает. Осознает лишь, что полагаться в этой ситуации надо лишь на себя. Пол под ней опасно кренится. И вдруг сверху падает огромная глыба камня. Она пробивает пол в соседней комнате, где дерутся солдат и Четыре, стремительно несется вниз, сшибая этажи, образуя зияющую дыру. Кристина боится взглянуть туда, боится увидеть труп любимого человека своей подруги. Сегодня и так слишком много трупов. Наступает подозрительная тишина. Сирена захлебывается где-то вдалеке. Здесь все провода порваны и истерзаны камнем. Красные лампочки перестают мигать своими многочисленными глазами, застывают, замирают — потухшие точки багрянца. Девушка слушает удары своего сердца и свист, с которым дыхание вылетает у нее изо рта. Безумие. Сущее безумие творится кругом. Кристина все же приподнимается, выглядывает из-за покореженного сначала автоматной очередью, а потом и далеким взрывом куска стены. Она видит огромный провал в полу. Этаж теперь разделен на две равные части. Кристина встает, все так же стараясь пригибаться к полу, цепляется пальцами за стену, обходит ее, подходит к самому краю и заглядывает вниз. Она видит землю и стальные шпили каркаса здания. И больше ничего. Когда раздается чей-то хриплый кашель, девушка резко вскидывает голову. Тобиас Итон отряхивается от камней и каменной крошки. Он сидит, чуть согнув левую ногу. Правая рука у него изогнута под неестественным углом. Нерабочая — понимает Кристина. Их разделяет провал в несколько метров, но девушка все же решает сложить ладони рупором и докричаться до своего бывшего инструктора. — Четыре! — зовет она, и мужчина поворачивает голову. — Ты в порядке?! Она видит, как он кивает. Видимо, говорить из-за такого огромного количества пыли ему тяжело. Кристина и сама чувствует, как в ее носоглотке ворочается что-то вязкое. Воздух такой спертый, такой тяжелый, пропитанный кровью и разрушением. — Ты как?! — все-таки Тобиас говорит. — Отлично! Даже не ранена! Тебе нужно в медицинский пункт! А я пойду добираться до оружейной! — Кристина косит глаза на камни и глыбы кругом, порушенную лестницу, с помощью которой она добралась сюда. И чувство дежавю схватывает все ее нутро. Итон снова кивает, поднимается на ноги. Девушка видит, как его пошатывает. Труп солдата куда-то исчез. Четыре подбирает с пола пистолет, засовывает его за пояс собственных темных джинсов и, прихрамывая на одну ногу, идет к мало разрушенному коридору. Кристина мнется на этой стороне. Она бы помогла, как-то посодействовала, но пропасть, разделяющая их, огромна. — Будь осторожен! — снова кричит она. — Ты нужен Трис живым! — И ты! — усмехается он в ответ, едва поворачиваясь. Девушка видит, что каждое движение дается ему не просто. Она замолкает и тревожно смотрит на то, как Тобиас исчезает за поворотом стены. Кристина глубоко вдыхает и тут же жалеет об этом, заходясь кашлем. Ее рот и горло наполняет вязкая пыль, оседает на языке и в гортани. Кристина давит пальцами на горло, продолжая кашлять. Ей необходимо убраться из этого места, как-то пробраться к оружейной, найти хоть кого-то из своих. Тобиас был так рядом, на расстоянии вытянутой руки, но огромная дыра в бетонном полу не позволила им даже нормально говорить, лишь перебрасываться словами. Кристина сжимает виски. Она чувствует себя усталой и измочаленной. Находиться в безвестности — самое отвратительно чувство на свете. Но иного ей не остается. Девушка оглядывается. Лестница, ведущая вниз, цела. Ее металлические перила поблескивают в тусклом свете мигающих ламп. Где-то вспыхивают красные огоньки — система сигнализации все еще пытается работать, но в этой части здания она безвозвратно испорчена. Кристина наклоняется и вытаскивает нож, который она всегда носит на голени. Какое никакое, а все же оружие. Она сжимает его рукоятку пальцами, чувствуя, как металл скользит. Девушка хмурится. Странно это. А потом понимает, что ладони у нее мокрые. Пот. Кристина спешно облизывает губы, вдруг ощущая, как бьется сердце в грудной клетке, скачет и трепещет. Дикость какая-то. Необходимо выдохнуть и взять себя в руки. С ней ничего страшного не случилось. Она даже не ранена. Кристина трясет головой, давит пальцами на переносицу, а потом делает шаг вперед, туда, к лестнице, ведущей вниз. Там много ступеней. Ей хватит, чтобы окончательно успокоиться. Следующим шагом девушка запинается. Она видит, как по лестнице поднимается фигура. Мужская, насколько она может судить по развороту плеч и высоте роста нежданного гостя. Кристина нервно сглатывает. Она сейчас слаба, практически безоружна. Если у него огнестрельное оружие, то все, баста. Она грохнется на эти плиты безжизненным телом, как это сделал сегодня уже Питер Хэйес. Девушка хочет метнуться за угол, спрятаться, но ее ноги прирастают к полу, когда она видит чужое лицо. Рот Кристины приоткрывается в немом, беззвучном крике, царапающем ей глотку. Глаза так расширяются, что становятся на пол-лица, и зрачок закрывает практически весь белок. В ее диком, нечеловеческом взгляде плещется осязаемый страх. Девушке хочется зашептать заветное нет, замотать головой, стремясь прогнать наваждение, жестокий мир, бесчеловечную игрушку разума, но Кристина не привыкла обманываться. Не в этом мире, не в этой жизни. Она знает, что человек перед ней правдив и реален, так же, как и нож, зажатый в ее потной ладони. — Не ждала? И голос все тот же. Юноша почти улыбается, смотря на нее. Глаза все такие же. Когда-то она считала их добрыми. Да и сейчас в них мелькает какой-то свет. Только вот Кристину больше не проведешь. — Убирайся, — шепчет она, удивляясь тому, насколько сухо звучит ее голос. — Ну же, Кристина, так друзей не встречают. Он делает шаг вперед. Она — назад. Вот тусклый электрический свет полуразрушенного помещения падает на его лицо. Девушку прошибает холодный пот. Этого. Не. Может. Быть. Уилл.