You raped my heart

Бутылка почти пустая, плещется что-то на донышке, слабо. Жидкость трет стекло. Алкоголь дорогой. Какой-то виски. В гортани — горечь, на языке — прелый вкус. Кристина все вертит в руках бутылку и хмуро смотрит по сторонам. Шея продолжает гореть. Но это, скорее, всего лишь фантом, слабый призрак и отголосок далекой боли. Время от времени девушка трогает свое горло, давит. Приходят колкие ощущения. И тогда Кристина снова делает глоток, морщится, трясет головой. Отвратительно. Но так легче. Наверное, напиться было не лучшей идеей. Но ее трясет, колотит, лихорадит. Чужие пальцы незримо сжимаются на ее шее, и Кристина заходится страшным кашлем. Сгибается пополам, трет глаза, вызывая зуд, раздражение и красноту. Она закусывает губу. Шла тогда за Эриком, пока они не выбрались из завалов. Потом мужчина куда-то исчез, сунул сигарету себе за ухо и растворился среди пыли и обломков. А она осталась одна. И решила скоротать время в компании бутылки. Кристина видит Трис и Юрая. Они бегают по разрушенному помещению, о чем-то переговариваются. Кто-то выгребает трупы из-под завалов. Много кого предстоит хоронить. Кристина видит Эвелин Джонсон и Тобиаса Итона. Мать и сын снова спорят. Четыре хмурит брови, а эта невысокая, но такая колкая женщина яростно что-то ему доказывает. Она замечает и Шону, и несколько афракционеров, имен которых она запомнить не потрудилась. К черту. Она не собирается торчать здесь всю жизнь, чтобы знать всех поименно. Кристина не видит Тори Ву, и это ее почему-то нервирует. И еще одно. Кристина старается не думать об Эрике. Между ними слишком… просто слишком. Эмоций, обещаний, долгов. Ей кажется, что она заляпалась по самое горло, прожгла себе кожу раскаленным железом, стала насквозь черной, как все те эмоции, которые рождаются в ее душе. Это страшно. Она делает еще один глоток, забитая между двумя наклоненными стенами, в самом дальнем углу, так, что чужие глаза ее точно не увидят. Плохо, конечно, что она отлынивает от работы, не помогает переносить трупы и лечить раненых, не помогает принять важное решение, что делать дальше. Ей бы с самой собой разобраться. Да и отметины на шее объяснять не хочется. Кристина думает о том, что надо будет найти шарф, который скроет синяки и кровоподтеки. Очередным глотком она вливает к себе в горло жидкость до конца. Виски ударяет по вкусовым рецепторам горечью и отравой. Девушка лишь морщится, высовывая язык, и ставит бутылку на пол с зычным звуком. Она прячет лицо в собственных ладонях, зарывается пальцами в волосы, давит на корни. Отвратительное состояние. Такое болезненное, глухое, безвольное. Будто у нее руки опустились, будто она ничего не может сделать. Да так и есть. Слабая девчонка. Что бы с ней было, если бы не Эрик? А, Кристина, что бы с тобой было? Знаешь же, правда? Сдохла бы ты. Кристина шмыгает носом. Столько смертей вокруг, столько крови и боли, столько диких поступков. Она вспоминает Питера и Уилла. От их смертей тошнее всего. Одно дело — безымянные лица, искаженные гримасами предсмертной агонии, с искривленными конечностями, придавленными камнями или разорванными градом пуль. Другое дело — люди, которых ты знаешь, их стеклянные глаза и бескровные приоткрытые рты. Это страшно. Это так страшно. Ей всего семнадцать, а жизнь так быстро заставляет взрослеть. И неизвестность. Если бы не Эрик… Мысль запинается, замирает. Почему, в сущности, он ей помогает? В чем причина такой самоотверженности? Он ведь делает это. Грубо. На свой вульгарный, невыносимый манер, так, что хочется закатить глаза к потолку и ответить ему матерно и не менее грубо. Кристина никогда не любила агрессию, говорила вежливо, а теперь научилась гнуть маты и отвечать ударом острой ладони на удар. Она попала в Бесстрашие. Солдаты? Чушь. Убийцы, монстры. Хотя, говорят, эта фракция не всегда была такой. Кристина же хотела быть свободной, но даже свобода в этом мире сплошная фикция. Страх. Ярость. Грань жалости. Безысходность. И благодарность. Последняя эмоция такая странная, такая теплая и непривычная по сравнению со всем тем, что она испытывает. В груди клубится, ударяет о стенки и мышцы. Благодарность. Мир может быть продажен, скуп и сух, может быть так циничен, что смерть друзей, их моральное уродство воспринимаешь как должное, но мир так парадоксален. И там, где есть смерть, есть и жизнь. И свет проклинивается, пробивается сквозь тучи. Благодарность. Кристина испытывает к Эрику благодарность. Такую яркую, такую огромную. Это чувство слишком велико, чтобы держать его в себе. Когда девушка встает на ноги, она понимает, что выпила слишком много. Кристину пошатывает. Ну и черт с ним. Ей давно не было так паршиво. Это дико, когда тебя пытается убить парень, которого ты называла своим другом. Смыкает пальцы на твоем горле. Кристина всхлипывает, вытирает щеки ладонями. Ее душат слезы. И в голову приходит лишь одна ясная мысль. Она хочет к Эрику. Не важно, где он и что делает, не важно, что может смерить холодным взглядом безразличных глаз, послать матерным словом, даже ударить. Она просто хочет к нему. С ним… спокойно, что ли. Он спасал ее, помогал ей. Ее тянет к нему. По-дурацки все выходит, не так, как надо, не так, как должно быть. Кристина хочет видеть не Трис, свою лучшую подругу, не Юрая, юношу, которому она так сильно нравится и который сам у нее вызывает лишь теплые чувства и симпатию. Нет. Она хочет видеть циничного и холодного человека, острого, словно бритва, ядовитого, как змеи в террариуме. Ей с ним не страшно. Почему мне с тобой не страшно, а, Эрик? Кристине кажется, что она жила в пластилиновом мире. Она не знала, что такое война. И теперь понимает, что и не хотела бы знать. Страшно. Страшно. Страшно. Словно мантра, заклинание, стылый шепот губ. С ней по-прежнему ее нож. Ногой девушка случайно пинает бутылку, и та с глухим стуком падает на пол. По стеклу бежит трещина. Похоже на ее жизнь. Кристина идет медленно, цепляется ногами за валяющиеся камни. Уже стемнело. Кое-где горят огни. То ли работает электричество, то ли природное пламя. Словно отбросило в каменный век. Девушка хочет фыркнуть, но понимает, что слишком напилась. Тело плохо слушается, хотя мысли, на удивление, остаются достаточно ясными. Кристина вертит головой. Она понятия не имеет, где Эрик, что она скажет ему, когда его найдет. Слушай, я тут это, хочу с тобой побыть, ты не против? Да он вскинет брови и тут же пошлет ее. И правильно сделает. Свет еще таких дур не видывал. Это все стресс, эмоции, боль и страх. Но взять себя в руки у Кристины не получается. Она просто знает, что ей нужно к нему. И точка. Девушка решает начать с банального — искать Эрика на этаже, который отведен под правящую верхушку афракционеров. Следовательно, именно там была его комната, именно там она видела его и Тори, тогда, когда… Кристина запинается и мотает головой. Вот об этом еще думать не хватало. Но темные точки глаз вытатуированного ящера на мужской спине светятся в ее памяти опасными огнями. Лютость какая-то. Девушка снова трясет головой. Хватит. Она хочет поговорить. Да, поговорить. Найти хоть какие-то ориентиры в этой неопределенности. Здание разрушено сильно. Пострадала его правая часть, снесло общую спальню и запасы продуктов. Что с этим делать — забота Эвелин Джонсон. До оружейной враг не добрался. В целости осталась и комната самой Джонсон, так называемый штаб, где проходили все собрания лидеров. Значит, комната Эрика тоже должна была сохранить свой прежний вид. Кристина огибает большой валун и берется за перила лестницы. Алкоголь в крови нещадно ослабевает ее тело, нагоняет сон, но девушка борется с этим чувством. Упрямо и уперто. Она поднимается по ступеням, запинается время от времени. Ей даже становится смешно. Она хмыкает, фыркает и понимает, что пить ей так больше нельзя. Зато вдруг перестало быть так одуряюще страшно. Какие-то солдатики с автоматами наперевес, кровушка под ногами. Кажется, у Кристины начинается истерика. Вдох. Выдох. Она останавливается на мгновение, чтобы взять себя в руки, и преодолевает последние ступеньки. Этаж выглядит чистым, лишенный видимых следов повреждений, лишь каменная крошка и пыль оседают на самом полу. Из-за некоторых из закрытых дверей доносятся приглушенные голоса. Значит, люди там есть. Хотя Кристина не удивляется. Уже слишком поздно. Ее брожение по штабу заняло много времени — она даже сама не заметила, слишком поглощенная мыслями и собственным пьяным состоянием. Девушка все еще помнит, как выглядит дверь Эрика, поэтому подходит к ней уверенно. Мнется перед самым входом, а потом стучит костяшками по гладкой поверхности. Стук отзывается зудом в суставах. Девушка морщится, а затем дергает дверь за ручку, чуть надавливая вниз. Сначала она не может понять, есть ли кто-то в комнате или нет. Как-то темно. Потом вспыхивает свет, и она видит Эрика. Мужчина сидит на кровати, широко расставив ноги. Пальцы его отпускают шнур электрической лампы, примостившейся на скособоченной тумбе. На Эрике нет привычных футболки и куртки. Кожа его влажная, руки грязные. Видимо, он занимался какой-то работой, помогал разгребать завалы или что-то такое. Кристина опирается о косяк и косо смотрит на него. Она знает, что он тут же учует запах алкоголя. Но ей почему-то плевать. Не будет же он ее отчитывать как маленькую девочку за то, что она пила. У нее были причины пить. — Чего тебе? — сухо спрашивает Эрик, смотря на нее без интереса. Кристина жмет плечами. Знала бы она, для чего сюда пришла и чего ждет от этого мужчины. Она всего лишь чувствует покой, находясь рядом с ним. Это так дико, так абсурдно, что можно было бы рассмеяться, если бы это не было правдой. — Можно с тобой поговорить? — решает она. Пусть поведает ей, что, черт возьми, творится. — Ты пьяная, — говорит он, не сводя с нее внимательных глаз. — Ага, — отзывается она, — было слишком паршиво. Эрик почему-то ухмыляется. Трет свою шею рукой, встает на ноги и идет к раковине. Кристина наблюдает, как он открывает кран и смачивает руки, трет свою кожу, и мышцы его на спине бугрятся. Девушка не сводит с этой картины взгляда. И что-то внутри волнует ее. Очередная дурость. — Не прожги дыру. И тогда она вспыхивает, спешно отводит взгляд, вперивая его куда-то в стену. Комната у Эрика простая. Даже еще более аскетичная, чем была у него в Бесстрашии. Кровать, стол, стул, деревянная тумба, раковина и куцое зеркало, заляпанное чьими-то пальцами. Может, даже женскими. Ядовитая мысль. Кристине она не нравится. — О чем ты хочешь поговорить? — спрашивает он, вытирая руки полотенцем и смотря на нее. — Я хочу спать, так что живее. — Спать? — ирония в ее голосе неприкрытая. — Хочешь составить компанию? Девушка вспыхивает снова. Волосы у нее короткие, не закрывают полностью все лицо, а Эрик словно наслаждается ситуацией, тем, как смущает ее, заставляя ее щеки алеть. В этом есть почти что-то нормальное. Как бывает между мужчиной и женщиной. Странно, что она совсем не удивляется таким мыслям, стоит тут, около косяка его комнаты, и думает о том, что между ними давно что-то латентно запрятано. И сама не знает, когда уже успела принять это как данность, согласилась с этим фактом. Это точно дико. Но Кристине не кажется это отвратительным. Она ведь благодарна этому человеку. Эрику можно быть благодарной, и мир еще не пошатнулся. — Зайди и закрой дверь. Грубо. Отрывисто. Но не гонит. Это еще более удивительно, чем ее мысли, ее желания… Кристина запинается. Желания? Девочка, ради чего ты сюда в действительности пришла? — Говори давай, — он снова открывает кран, который успел закрыть, и сует голову под струи холодной воды. Она наблюдает, как он проводит рукой по короткому ершу волос, как пальцами касается бритых висков, и туда, на затылок, к шее. Смывает грязь и пот. Странно, что не пошел в душевую. Или там просто большая очередь из желающих привести себя в порядок. — Если ты продолжишь на меня так смотреть, я решу, что ты пришла не поговорить. Ну вот. Опять он это делает. Смущает ее. Заставляет чуть ли не на стену лезть, словно читает ее истинные желания. А она готова все пялиться и пялиться. На то, как перекатываются мышцы под его кожей, как ветвятся вены по всему предплечью, выпирая так остро. Ей хочется к ним прикоснуться, надавить на его грудь ладонями, ощутить биение сильного сердца, отдающееся в самой кости ее руки. Это такая дикость. А ее все тянет и тянет. Особенно, когда он так смотрит. Шально, еще более пьяно, чем она. Кажется, Кристина, ты вляпалась по самое не хочу. Он усмехается, когда девушка захлопывает рот и делает шаг в комнату. — Можешь сесть на кровать, — говорит Эрик, вытирая полотенцем волосы. Его ловкие пальцы цепляют пирсинг на лице, убирая все следы каменной крошки. Кристина решает больше на мужчину не смотреть. — Ну? — Эм… — она чувствует себя школьницей, пришедшей на свой первый урок и совершенно не знающей, как себя вести. Пальцы девушки безжалостно мнут матрац. И с каждой секундой она все больше и больше робеет. Что ж творится-то? — В общем… — еще одна попытка заговорить с треском проваливается. Если бы Кристина сейчас подняла голову, то увидела бы, с какой иронией смотрит на нее Эрик. — Что будет дальше? — С афракционерами? Она кивает, изучая пол и носки своих черных кроссовок. Где-то там, на периферии ее зрения, Эрик вешает полотенце на крючок и ведет плечами, разминая мышцы. Татуировки на его коже играют странным цветом. И девушка рада, что ее зрению доступны лишь отголоски его кошачьих и таких по-мужски грациозных движений. Сукин сын слишком хорош. Еще и демонстрирует себя. Насмехается. Наслаждается. Убила бы. — Да ничего хорошего, — говорит Эрик, а Кристина шалеет, когда чувствует, как кровать прогибается под его весом рядом с ней. — Сиди. Не дергайся. Я не кусаюсь. Правда? Но дерзкое слово так и остается мыслью, бьющейся о стенки черепной коробки. Девушка лишь напрягает плечи и руки, мертвой хваткой вцепляясь в ткань матраца. И кого она больше боится — себя или Эрика — она не знает. И как только умудрилась к такому прийти? — А подробнее? — и косит на него глаза, на то, как он расшнуровывает свои тяжелые буцы, дергая за шнурки как за канаты. Так и порвать недолго. И вообще, какого черта он тут рядом с ней раздевается? Кристине дурнеет еще сильнее. — Да прекрати ты на меня так смотреть! — вдруг рявкает мужчина. — Я на тебя не наброшусь, — говорит он, а затем добавляет: — Пока ты сама не захочешь. Помнишь? Воздух застревает в девичьей глотке. Это просто верх наглости и бахвальства. Это… Это… У Кристины не хватает слов. Она лишь с громким клацаньем зубов захлопывает вновь открывшийся рот. Дурдом какой-то. — Подробнее, говоришь, — он расправляется с одним ботинком и принимается за другой, — Джонсон вне себя. Штаб наполовину разрушен. Стараниями Хэйеса сука Мэттьюс знала, куда бить. — Он замолкает на мгновение, борясь с цепким узлом на шнурках. Рывок пальцами. Еще один. — И да, кажется, афракционеры — единственная сила, способная оказывать сопротивление Эрудитам. — П… Почему? — Кристина запинается. Только на сей раз не из-за наглого поведения Эрика и такой откровенной демонстрации, а потому что действительно удивлена. Его слова шокируют. — Потому что среди нападавших были люди из других фракций. — Откуда ты знаешь? Мужчина чуть поднимает голову, поворачивая подбородок, и смеривает девушку каким-то странным взглядом. — Я был одним из лидеров Бесстрашия. Забыла? — Нет, — и зачем-то мотает головой. — Ну вот, — со вторым ботинком тоже покончено, — так что не задавай глупых вопросов. Это не придает тебе ума. А теперь, — говорит он, швыряя тяжелые буцы туда, к двери, и они приземляются с глухим стуком, — говори, зачем пришла на самом деле. Кристина так и открывает рот. Уже в который раз за то время, что находится здесь. Просто сидит и смотрит на Эрика. А он вот-вот и улыбнется, его губы дернутся в знакомой ухмылке. Но мужчина лишь проводит ладонью по шее и чуть клонит голову, рассматривая девушку. — Ты думаешь, что я поверю, что ты пришла сюда ради такой информации? Брось, Кристина, я, может, и скотина, но не дурак. Ты не скотина. Еще одна ошибка чуть не срывается с ее губ, но девушка во время себя сдерживает. Ее поразительно тянет говорить всякую дурость. И все это связано с этим человеком. Вдох. Выдох. Наверное, алкоголь допускает такие шальные мысли, бродящие на ее языке. Вот-вот и улетят изо рта. Она не знает, как посмотрит на нее Эрик, если она скажет что-то подобное. — Я хотела поблагодарить тебя, — признается она. Эрик лишь вопросительно изгибает бровь. — За Уилла, — тихо говорит Кристина. — Ты спас меня. — И смотрит на него. Мужчина молчит, зачем-то проводит пальцами по волосам, чуть трясет головой, а потом вперивает взгляд прямо в ее лицо. У него холодные глаза, бесстрастные, колючие и кусачие, словно блеск металла. Но он смотрит как-то не так. Более спокойно, что ли. Словно привык к ней, к этим вечным передрягам, в которые она попадает. Эрик кривится, не хочет признаваться самому себе, но ему почему-то отчаянно необходимо знать, что с этой дурной девкой все хорошо, что никто не сунул в нее член против ее воли, что никто не избил ее и не переломал ей кости. Ему надо, чтобы с ней все было хорошо. — Давай так, — мужчина едва цокает языком, — я сделал это ради мести за себя. Уилл, Эдвард и Четыре как-то меня избили. И это не сошло им с рук. Это было не за тебя. — Врешь. И лишняя мысль срывается с ее языка, спешно, скоро, так, что она просто не может контролировать. Эрик косо улыбается. Улыбка у него странная. В дрожь бросает, но примешивается что-то еще. — А если и так, то что? — он вдруг резко оказывается на полу, коленями давит на камень, хватает Кристину руками, пальцами сжимает ее плечи. — Для чего ты сюда пришла, а? Говори, девочка, — и встряхивает ее. Девушка лишь поднимает на него глаза. Несмело, осторожно, аккуратно. Фаланги у него жесткие, давят на ее измученные мышцы. И вопрос такой простой, а она, кажется, знает на него ответ, только ей от него становится не по себе. — Зачем ты здесь, Кристина? — хрипит Эрик, и так близко, так преступно близко к ее лицу, что она может видеть каждый чертов пирсинг, каждую неровную черту, кривую и неправильную, татуировки на шее и линию его рта. Ты слишком близко, черт тебя дери. И у нее начинают дрожать губы. Девушка напрягается, когда чужой палец вдруг проводит по ее шее. Жест осторожный, практически нежный и совершенно точно ласкающий. Эрик обводит ее синяки на коже, скользит ниже, к груди, скрытой черной материей футболки. — Зачем ты здесь? — в самые ее губы, приоткрытые, влажные, трепещущие. И Кристину крутит от эмоций и едкого желания. — Я все еще хочу тебя, — шепчет он столь интимно, так приватно, что она бы точно рухнула на пол, если бы не сидела на кровати. — Я хочу вдолбиться в тебя так, что треснут кости, хочу чувствовать, как ты обхватываешь меня тугим кольцом, хочу вбиваться и вбиваться, пока пульс не зашкалит. — У нее кружится голова, а его руки, пальцы, горячие ладони бродят по ее телу, спотыкаются о ключицы, задевают острые локти, и выше, к шее, цветущей пестрыми отметинами, еще выше, чтобы обхватить ее лицо, порезать ладони об острые линии ее скул. — Зачем ты здесь? — Я хочу тебя отблагодарить, — как-то упрямо повторяет она. Он лишь качает головой и улыбается. Сжимает ладонями ее лицо, чуть сильнее, чем следует, грубовато, так, как он умеет, а потом целует. Кристина вздрагивает, ошалело распахивая глаза, так, что зрачок перекрывает радужку. Эрик же вторгается в ее рот своим языком, сосет и лижет, въедается, кажется, желая затолкнуть язык ей в горло, так глубоко, так горячо, так нужно. Просто, мать вашу, нужно. Я хочу тебя. Слова бьются, гуляют по ротовой полости, отскакивая от языков. Кристина лишь всхлипывает и сдается, подаваясь всем телом вперед, разводя ноги, позволяя ему обхватить себя руками за талию и бедра, подтянуть женское тело так близко, что в ее промежность ударяет что-то горячее и теплое. Эрик напряжен. Он словно вибрирует изнутри. Его язык, его губы, его зубы, запах и ощущение мышц под кожей — Кристина куда-то летит. Она пальцами цепляется за его плечи, приникает с такой силой, словно хочет слиться. Она чувствует, как он улыбается сквозь поцелуй, обхватывая ее губу, дразня язык, а потом отрываясь от женского рта. И так тяжело дыша. — Тебе пришлось напиться для смелости, да? — подначивает он ее. И снова улыбается. Странная улыбка. Непривычная. Эрик так не улыбается. Лишь скалится, кривится. Это улыбка почти человека, не совсем монстра. — Какая же ты сладкая, — шепчет он, припадая губами к ее шее. И тогда она вздрагивает сильно. Мужские руки мнут ее спину, пальцы считают позвонки. Он прижимает ее к себе так тесно и плотно, губами присасываясь к синякам на шее, обводя каждый кончиком языка, оставляя след влажного рта. Девушка может лишь скользить едва дрожащими ладонями по его плечам, очерчивать выступающие кости, чувствовать мышцы. А он все продолжает целовать ее шею. Так странно аккуратно для Эрика, вырывая полувздохи-полувсхлипы из ее приоткрытого рта. Ей так мокро, так сладко, так щемяще. И его руки еще ниже. Сжимают ее грудь, пальцы натыкаются на металл, и Эрик замирает. Он отрывается от ее шеи и опускает взгляд вниз, туда, где опадает и вздымается ее небольшая грудь, все еще затянутая черной тканью. Мужчина дергает за цепочку на женской шее, и в его раскрытую ладонь падает знакомый медальон. — Носишь? — тихо спрашивает он, хрипит. Ей хватает сил лишь на то, чтобы слабо кивнуть. И он снова нападает на ее рот. Фаланги его впиваются в матрац, все тело давит на ее грудную клетку. Эрик подается вперед с силой, так, что она вынуждена взметнуть руки и крепко обхватить его за шею, ногами — за бедра. И снова этот его бесстыдный язык глубоко в ее рту, почти в глотке. И вот его пальцы задирают ее футболку, проводят по полоске кожи, а Кристина вдруг отстраняется. Мужчина разочарованно выдыхает. — Я хочу тебя, всю, глубоко, изнутри, понимаешь? — рычит он и снова пытается поймать ее губы своими губами, но девушка отклоняется, выставляет вперед указательный палец. Ее мутит от его слов, внутри все так горит, словно кусает промежность, впивается люто и так необходимо. Ей отчаянно хочется взять его за руку и прижать его ладонь к своим бедрам, туда, прямо между ног, чтобы он пальцами, сквозь злосчастную материю залез так глубоко, как мог. Но девушке приходит на ум мысль. Может, правда, а может, способ сбежать от своих желаний. Потому что страшно, потому что неправильно, потому что, черт возьми, ей когда-то сделали так больно. И Эрик это не остановил. — Я пришла поблагодарить, — срывающимся голосом произносит она, — позволь. И выскальзывает из его рук, заставляет сесть на кровать, и ее тонкие пальцы борются с пряжкой его ремня, ломаются, дрожат, почти рвутся, но все же ей удается справиться. Бестия. Вот бестия. Эрику трудно дышать. Так, что вены дыбятся на его коже, а грудь ходит ходуном. А девчонка стаскивает с него штаны, сдергивает вниз любую материю, обнажая его стоящий член. Она замирает. Он чувствует это. Боится. Робеет. И глаза такие до одури расширенные. Просто возьми его в рот, мать твою. Возьми. Пожалуйста. А Кристина все пялится. Пальцы дрожат, щеки горят. Вот облизывает губы. С ума сойти. Просто долбануться. И мужчина нетерпеливо ведет бедрами. Ну, давай же! И словно ее внутри что-то подталкивает. Она обхватывает сначала пальцами, а потом рукой основание его члена, чуть сжимает, сдавливает, трет. И Эрик закрывает глаза, запрокидывает голову. В ее неопытности, почти невинности есть что-то одуряющее. Она лишь пробует, надавливает и гладит по наитию, с каким-то детским восторгом наблюдает, как меняется его лицо, как морщится лоб, стоит ей лишь тереть сильнее. Когда ее горячий и влажный рот, в котором так тесно и мокро, касается самой головки — всего лишь кончик розового языка — Эрик стонет так глухо, практически рычит, издает какие-то нечеловеческие звуки, елозит по простыням. Глаза у нее большие, просто охренеть какие большие. Но смелости и уверенности становится больше, когда забирает член в рот, и мужчина, не контролируя себя, начинает толкаться, утопать в этой влажности и тесноте. Кристина дышит шумно, помогает себе руками, даже оцарапывает нежную кожу. Вены на шее Эрика проступают, словно острые лезвия. Кристине странно. Он у нее во рту — это не противно. Ничуть. Это ново и неизведанно. А еще это такая власть. Лежит на собственной кровати, раскинулся, хрипит и что-то глухо шепчет. У нее бьет кровь в ушах. И трение, и хлюпанье. Кристина. Кристина. Кристина. Он повторяет ее имя. Словно заведенный, так исступленно. Еще одно движение языком и губами, слизывая выступившую смазку. И проглотить. Странный вкус. А Эрик вдруг рывком садится, смотря на нее так дико и так бешено. И тогда девушка понимает. Доигралась. — Ну все, — еле слышно, едва различимо, сплошной хрип, а не слова. Он дергает ее с такой силой, прижимается к ней стоящим колом членом. От такой откровенной демонстрации мужского желания она почти взвизгивает. И становится страшно. Когда он был во рту, страшно не было. Было любопытно и неизведанно. — Я же говорил, — лихорадочно шепчет Эрик, рвя пальцами ткань на ее теле, — говорил, что ты сама придешь ко мне. Бах. Тело в его руках вдруг каменеет. Перестает быть мягким, податливым, а потом, с удивительной ловкостью, невиданной проворностью, она оказывается от него на расстоянии вытянутой руки. Затем делает еще один шаг назад. Чтобы не дотянулся. — Какого хера… Такая растрепанная, влажная, с его соком на раскрытых губах, с горящими глазами, с разорванной майкой так, что выглядывает ее смуглая кожа. А он лишь хмурится. Не понимает. Тяжело дышит, член стоит, кожа вся взмыленная, словно он пробежал стометровку. — Почему ты такой? — выдает Кристина. — Почему ты все всегда портишь?! — она срывается. — В чем твоя причина? Да почему ты такой?! — она закрывает лицо руками. — Я чувствую себя шлюхой. Купил подороже. За спасение, так что ли? Так вот, — девушка отнимает руки от лица, — я тебе не продамся. Ты не сунешь свой член между моих ног, понял? — шипит она и вылетает из его комнаты с громким хлопком. А Эрик так и остается сидеть со спущенными штанами. Что, вашу мать, это было? И тут до него доходит. Идиот. Это же бабы! Слово не то скажешь, и все. Дура. Вот дура. Он не имел в виду то, что говорил. Не наслаждался чертовой победой. Я просто хотел тебя. Истеричка. Эрик падает на кровать. Член болезненно зудит, тело ноет. И что он должен теперь с этим делать? Вот же маленькая сучка.