You raped my heart

— Все собрались? Эвелин Джонсон стоит, упершись руками в стол, широко распластав ладони. Ее темные тонкие волосы паклями свисают вниз, отбрасывают тени на лицо. Свет в помещении приглушен, и поэтому круги под глазами лидера афракционеров отдают потусторонним цветом. Она похожа на ведьму. Пальцы-спицы, клюв вороны и косая черта вместо рта. Мутная она женщина. Кристине она не нравится. В комнате несколько человек. Кристина сидит рядом с Трис, впервые за долгое время чувствует привычную близость подруги. Только вот у Приор складка меж бровей и озабоченный вид. И щека рассечена. Царапина глубокая, уродует красивое лицо девушки, но та лишь отмахивается. Ерунда. — Как думаешь, зачем нас собрали? — тихо спрашивает брюнетка, чуть склоняясь к Приор. — Не знаю, — и жмет плечами. А потом поворачивает голову, смотрит несколько долгих секунд на Кристину, протягивает руку и сжимает ладонь подруги. Странный жест. Но Кристина понимает. Они отдалились. Казалось, те времена, когда они усаживались на кровати в общей спальне, всегда неизменно забираясь с ногами на матрац, когда они обсуждали тренировки или очередные татуировки, казалось и не было этих времен. Или они были столь давно, что все уже об этом позабыли. Когда они успели так повзрослеть, так вырасти? Когда кровь, боль и война стали нормальными атрибутами их жизни? Девушка не знает, лишь закусывает губу и сильнее сжимает ладонь лучшей подруги. Как отголосок прошлого. Чистый, не замаранный отголосок. Редкость в темное время. — Мы кого-то ждем? Снова Джонсон. Обводит всех присутствующих взглядом гарпии. Сильная женщина. С этим не поспоришь. Даже восхищение вызывает. Но что-то в ней не то. Кристина никогда толком не видела Джанин Мэттьюс, но ей почему-то думается, что что-то общее у них с Джонсон есть — обе слишком хотят власти. Стоит только посмотреть на мать Тобиаса. Стоит, вся такая внушительная, несмотря на невысокий рост, и глаза сверкают, и сила в фигуре. Много в ней стали, много в ней железа. Да вот только есть ли хоть капля милосердия? Без этого истинным лидером не стать. Кристина понимает, пусть и теряет саму себя так стремительно. Боится оглядываться, боится смотреть на осколки жизни под ногами. Это ведь ее жизнь, ее детство, ее мечтания. Ее. — Эрика нет, — подает голос Четыре, и девушка дергается. Зря он его упомянул, ох как зря. Кристина тут же начинает ерзать на месте, вести плечами и непроизвольно тереть бедра друг о друга. Последние два дня она только и думает об этом мужчине. Избегает мастерски, но мыслями лишь с ним. Она боится. Его. Себя. Того, что между ними. Она жутко страшится, что может просто прийти и предложить себя. Это вызывает такую сладость меж бедер. И это так неправильно. Но ей никогда не забыть, как он целовал ее, как вылизывал ее шею, как ласкал языком губы, как шептал все эти пошлые непристойности ей на ухо. Это так порочно и так желанно. Кристина до сих пор не может прийти в себя, вся горит изнутри. Вспоминая и вспоминая. И да, наслаждаясь этими воспоминаниями. Ее мир рушится со страшной скоростью. Она ведь Искренняя, была таковой, по крайней мере. И привычку делить все на черное и белое, возводить в абсолют трудно забыть, трудно от нее избавиться. Эрик — это черное. Вязкое, лютое, страшное, ярое. Черное. Не может быть иначе. Она просто обязана его ненавидеть. Но Кристина не может. Лишь облизывает губы, закрывая глаза и снова, будто впервые, кожей чувствуя его прикосновения. Это будоражит. Он — беспринципное хамло, он любит убивать, страдания других доставляют ему наслаждение. Но он защищал ее. И это рушит все. Сбивает с ног. Девушка боится анализировать, уже даже не пытается. Лишь понимает, что в ней теплится вера в лучшее. Человек существо такое. Без веры мы ничто. — Явился, — цедит Эвелин Джонсон. Кристина поворачивает голову и видит, как дверь за собой с легким шумом захлопывает Эрик. Он бросает косой взгляд на лидера афракционеров и встает в сторону. Девушка смотрит на него дольше положенного и, опомнившись, спешно отворачивается, краем глаза замечая, как он ухмыляется. Двигает одними губами. Теми самыми губами. Кристине вмиг становится душно. Невыносимо просто. Девушка трясет головой и вся обращается вслух. Джонсон призывает к вниманию. — Итак, — говорит она громко и зычно, — вам всем известно, что произошло несколько дней назад. — Выдерживает паузу, обводит присутствующих цепким взглядом. — На нас напали, пытались уничтожить. Да не вышло, — она почти улыбается. — Но сегодня я собрала вас всех здесь не для того, чтобы обсуждать потери. Я хочу нанести ответный удар. Пробегает оживленный шепоток. Кристина замечает, как Зик склоняется к Юраю и что-то говорит брату на ухо, как скептично поджимает губы Тори, как еще пара парней из Бесстрашия, которых девушка встречала в столовой, переговариваются друг с другом. Эвелин Джонсон решила действовать. Вот значит как. Кристина не знает, насколько это разумно. Всего лишь смотрит на каждого присутствующего здесь, вдруг осознавая, что в комнате нет никого кроме Бесстрашных, даже доверенных лиц Эвелин Джонсон среди афракционеров. Это почти удивляет. Эта женщина точно что-то задумала. — Тихо! — повышает голос мать Тобиаса. — Дослушайте до конца. Нам необходима ударная группа. Несколько сильных, тренированных бойцов, закаленных и умеющих выживать, думающих и способных биться до последнего. Нам необходимы лучшие из вас. Как все просто. Кристина даже усмехается. Джонсон снова хочет использовать Бесстрашных. — И почему я ничему не удивляюсь? — шепчет девушка на ухо Трис. — Сколько мы здесь, эта дамочка только и пользуется нами. Война, конечно, революция, я понимаю, но у меня от нее каждый раз неприятные ощущения сосут под ложечкой. Приор поворачивает голову, смотрит на Кристину внимательно, а потом кивает. Да, мать Четыре вызывает у нее те же чувства. Эвелин Джонсон кажется такой холодной женщиной. Для нее люди — разменный материал. Трис уже не раз задавалась вопросом, чем она лучше Мэттьюс? Правильного и верного ответа она пока так и не нашла. — Перед ударной группой будет стоять одна единственная задача, — женщина замолкает, выдерживает долгую паузу, словно дает каждому прочувствовать значимость этого момента. — Вы должны будете найти и убить Джанин Мэттьюс, лидера Эрудиции. Тихо и незаметно убрать ее. Сначала стоит вязкая тишина, наливающаяся тяжестью, даже горло спирает, а потом происходит взрыв. Сразу несколько голосов начинают галдеть, выкрикивать что-то. Бесстрашные подскакивают со своих мест, кричат, не сдерживают эмоции. В этой какофонии звуков Кристина мало что понимает. Она лишь поднимает голову и почему-то снова смотрит на Эрика. Мужчина сидит на стуле, широко расставив ноги и упершись локтями в собственные бедра, вертит в пальцах деревянные четки, поигрывает ими и даже не поднимает глаз. Словно его эта ситуация не трогает, словно ему все равно. Да и сама Кристина выказывает поразительное безразличие. Хотя, признаться, решение Джонсон ее чуть удивляет. Это так спешно. — Тихо! — маленькая черноволосая женщина повышает голос во второй раз, и орет так громко, что диву можно даться — откуда в этом хрупком теле столько силы? — Замолчите! Давайте по порядку. Она точно лидер. Властная, волевая. Кремень. Кристина лишь подпирает голову рукой, облокачиваясь на спинку старого, затертого дивана. — Я против, — тихо, но уверенно и отчетливо, так, что все поворачивают головы. Тобиас Итон сидит на стуле недалеко от матери и сверлит ту взглядом. — Против? — переспрашивает его Джонсон. — Да, — подтверждает тот, и кивает для верности. Женщина хмурится, сводит брови. Ее сын ей снова перечит. Это у них, похоже, такая семейная традиция. Кристина не знает всех тонкостей, да и не уверена, что хочет знать, но она понимает, что отношения между матерью и сыном напряженные. Она жует нижнюю губу и все-таки склоняется к Трис. Любопытство побеждает. — Что между ними? — спрашивает девушка, пока Четыре и Эвелин меряются взглядами. Трис снова поворачивает голову, смотрит подруге в глаза, а потом все-таки тихо-тихо шепчет: — Он ее ненавидит за то, что она бросила его в детстве, заставила горевать по якобы мертвой матери. Кристина открывает и закрывает рот. Сказать ей больше нечего. Эвелин Джонсон не вызывала у нее никакой симпатии. Что-то глубоко внутри подсказывало, что она — совершенно не душевный человек, скорее, расчетливый и циничный. И вот девушка оказалась права. Карты все на стол. Но от правды не лучше. — Я не считаю, что это разумно. — А что бы ты предложил? — Подождать еще. Выждать. — Чего ждать? — в голосе Джонсон неприкрытая злость — женщина не любит, когда открыто выступают против нее. — А ты думаешь, что так легко будет ее убить? — он выплевывает эти слова, как-то зло усмехается. Определенно, мать раздражает Итона. — Нет, Тобиас, — она выделяет его имя. Выходит как-то ядовито. — Я так не думаю. Именно поэтому вы здесь. — Эвелин снова смотрит на собравшихся, пока ее сын запрокидывает голову и глядит в потолок, всем своим видом выражая негодование и полную незаинтересованность в происходящем. Кристине кажется, что Итон больше старается досадить матери, чем вести себя разумно. — Итак, нам нужны три добровольца. Две руки моментом взлетают вверх. Невиданная прыть братьев Педрад. Кристина смотрит на Юрая, на то, как он встает рядом со старшим братом, как едва улыбается, готовый взвалить на свои плечи смертельные обязанности. Внутри что-то сжимается. Этот юноша по-особому дорог ей, важен. Она не хочет, чтобы с ним что-то случилось. А ведь там, в сердце фракции Эрудиции, куда им предстоит отправиться, может приключиться все, что угодно. Он даже может не вернуться живым. И от этого страшно. Слишком много друзей полегло, слишком жестоким стал окружающий мир. В детстве все казалось гораздо более солнечным и радужным. Сейчас Кристина верит лишь в серые и черные тона. — Хорошо, — чуть улыбается Эвелин, окидывая Зика и Юрая внимательным взглядом. — Нужен еще один доброволец. И я посвящу вас в подробности плана. — Я, — каркает сухой голос, сильный и глубокий. Кристине даже голову поворачивать не надо. Она и так знает, кто это сказал. Эрик. И воздух вокруг нее мигом накаляется. Она лишь вдыхает и выдыхает. Стискивает руки в кулаки и смотрит прямо. Электричество пускает свой ток по телу, ток эмоциональный, чувственный. От одного его голоса она дуреет и ощущает, как все внутри крутит. С ума сойти. — Ты? — это Тобиас выпрямляется на стуле и смотрит прямо на своего извечного соперника. — Ты не пойдешь. Я пойду. — Тобиас! — голос Эвелин отдает едва уловимой визгливостью. — Четыре, у тебя проблемы? — Нет, Эрик, проблемы будут у тебя. — Да ты снова с цепи сорвался?! — мать кричит на сына, но тот лишь фыркает. — Я ему не доверяю и не хочу, чтобы он становился частью этой операции. Это опасно. И вот, они снова пришли все к тому же. — Все еще думаешь, что я — предатель? — Эрик смотрит криво, едва склоняет голову набок и не сводит стальных глаз с Тобиаса. — Думаю, — говорит Итон. Эрик усмехается. Недобро так. Почти зло. Кристина же замирает. Ее взгляд бегает с одного мужчины на другого. Они сейчас так опасны, так ярятся, столь ядовиты по отношению друг к другу. И воздух разрезает опасная жара, словно в жерле вулкана. — Ты всегда был недалеким, — тянет Эрик и встает на ноги. — Я иду, Четыре, не ты. — Послушай… — Тобиас тоже выпрямляется, и это становится угрожающим. — Хватит! — Эвелин Джонсон достает силы и ярости в голосе, чтобы все посмотрели на нее. — Идет Эрик. А ты, — она поворачивается к сыну, — держи себя в руках. — Женщина сверлит Итона взглядом, не сулящим ничего хорошего. — У тебя нет никакого права указывать мне, — цедит он сквозь зубы, со свистом воздуха проходит мимо, задевает плечом Эрика, который лишь ухмыляется, растягивая линию рта в одну сплошную. Иногда побеждает не знаменитый Четыре, иногда побеждает он. А Кристина все смотрит на Эрика и понять не может, зачем он вызвался. В самоотверженность Юрая и Зика она верит. Характеры такие, преданность делу высока. Эрик же никогда и ничего не делает просто так. Кристина слишком хорошо его изучила и… Мысль обрывается. Девушка чуть рот не открывает, осознавая, что действительно кое-что стала понимать. Лютый, страшный, злой, дикий, но она видит причину за всем этим. Эрику, конечно, не понравится, что она зрит в нем человека. Эрика это бросит в ярость. А она… Она сама не понимает, почему все стало так. Лишь шею жжет, и женские пальцы поправляют легкий шарф, скрывающий синяки. Но жжет не от грубых рук, душивших ее. Жжет от тех меток, что на ней оставили губы Эрика. — Всем спасибо, — голос Эвелин Джонсон выводит из забытья. — Все свободны, кроме, само собой, нашей ударной группы. Я расскажу вам план. Трис выскакивает в коридор быстро. Такое волнение искажает черты ее лица. Конечно, девушка пошла искать Тобиаса. Кристина даже улыбается. Иногда она смотрит на Приор и Итона, наблюдает за ними, за легкими, невесомыми движениями, невидимыми полуулыбками, тихим шепотом. Они ей кажутся такими литыми, спаянными друг с другом, такими верными и отлаженными. Кристине не чужда романтика, но особо романтичной она себя никогда не считала. Увлекающейся, интересующейся парнями, да. И когда она смотрит на свою лучшую подругу и ее молодого человека, то думает о том, что совершеннее них не будет ничего. Простые человеческие желания, естественные стремления и мечты. Она почти завидует. И почему-то вспоминает об Эрике. Эрик. В этом человеке сосредоточено все то, что она так ненавидит и так желает. Оксюморон, ее личный камень преткновения. Она определенно сумасшедшая девчонка. Какая-то неправильная и неверная. Может, он просто ее испортил. Но ее тянет к нему. Она уже перестала отрицать и лгать самой себе. Ей хочется, чтобы он снова ее поцеловал, прикоснулся к ее телу, проделал все то, что делал с Тори, в тот самый раз, когда она видела. Эти мысли и желания уже практически перестали пугать и уж совершенно точно удивлять. Ее тянет к нему. И с этим ничего не попишешь. Но девушка отлично понимает, что Эрик за человек. Какой он лютый и страшный. В ней до сих пор горит обида на его слова. На это самодовольство, звучащее в интонации, на этот невообразимый самоуверенный тон. Словно он знает, что все здесь — его вотчина. Ее аж передергивает. Неправильный человек. И она совсем не знает, как избавиться от этого затравленного под ее кожу чувства, от этой острой нужды. Позволить ему себя трахнуть? Она же не шлюха. Совсем. Да и к чему лукавить? Он трогает в ней много больше, чем просто плоть. Он — это где-то глубоко, под самым горлом. И так просто не избавиться, не стереть простым ластиком. Кристине хочется опустить голову вниз и заскулить. Она устала. Она так устала. Спасибо, что хоть он ее игнорирует. Так проще жить и думать. Хотя девушка уверена, что затишье лишь временное, потом судьба, провидение или рок снова столкнут их. И тогда… Тогда она может сдаться. — Эй, Кристина! Она так уходит в свои мысли, что не сразу замечает, как ее окликает знакомый голос. Девушка разворачивается на месте и с удивлением обнаруживает позади себя Тори Ву. — Тори? — Я, я, — кивает та. — Пойдем на улицу. У меня есть к тебе разговор. И я хочу покурить. – И, не дожидаясь ответа, Ву направляется к лестнице, ведущей на нижний этаж. Кристина пялится ей в след, но потом все же решает последовать за женщиной. На нижних этажах все еще свалены грудами камни и зияют дыры в стенах, но здание определенно приобретает жилой вид, почти привычный. Каменная крошка хрустит под ногами, и девушка старается ступать на чистую поверхность. Тори идет, сунув руки в карманы, ловко петляет меж гряд камней, и ее длинные иссиня-черные волосы подпрыгивают при каждом шаге. Ву красивая. Необычной экзотической красотой. Этот миндалевидный разрез глаз, это изящество рук, эта стройная фигура. Странно, что она позволяет Эрику так пользоваться собой. А может между ними и нечто большее. При этих мыслях в груди колет, и Кристина морщится. Не та реакция. Совсем. Они выходят на воздух, и Тори тут же поворачивает налево. Она прислоняется спиной к стене, достает сигарету, прикуривает, а потом выпускает дым и смотрит в небо, уже подергивающееся цветом сумерек. — Хочешь? — и протягивает тонкую белую палочку с карминовым огоньком на кончике. Кристина лишь мотает головой. — Ну как хочешь, — и снова затяжка. — Меня Эрик приучил курить. Дурно это. Девушка молчит, выжидает, но Ву лишь смолит и ничего не говорит. — Зачем ты меня позвала? Чуть жует фильтр зубами, трется лопатками о стену, а потом переводит взгляд на Кристину, рассматривает ее несколько ленно и снова обращает глаза к небу, где начинают прорезаться тонкие, практически бесцветные очертания звезд. — Я хотела с тобой поговорить. — О чем? — Об Эрике. Кристина хмурится и чуть распахивает глаза. Ясности для нее нет. — Да, да, о нем. Просто понимаешь, — Тори пытается удобнее прислониться к шершавой стене, переступает с ноги на ногу, — он мне не чужой. И я вижу, что происходит. — Что? — да с такой тупой интонацией, как сущая идиотка. — Ты ему небезразлична. Он тебе небезразличен. — С чего ты взяла? Тори ухмыляется, смотрит на девушку, и взгляд ее стелет бесенячим огоньком. — У меня есть глаза, Кристина, — снова затяжка, а потом добавляет: — он перестал со мной спать. Вообще. — Правда? — слово слетает с губ быстрее, чем девушка понимает. Она прикусывает себе язык, да поздно уже. Сказанного не воротишь. — Ну я же говорю, — усмехается Ву. — Так вот, Кристина, он не такой отвратительный, как все думают. Я его знаю. Не так, чтобы шибко хорошо, но знаю. Хорошо его всегда знал лишь Макс. Но что Макс? Макс сейчас по другую сторону. Ему нужен кто-то, — она поднимает на девушку глаза, — кто-то важный. Действительно нужен, пусть он сам так не считает. Я думаю, что ему нужна ты. Кристина открывает рот, желая возразить, но Тори не дает ей сказать. — Я не навязываю. Лишь советую. Подумай об этом. Женщина тушит сигарету пальцами, кидает бычок под ноги и давит его носком ботинка. — Зачем ты мне все это говоришь? Тори Ву жмет плечами. Кристина стоит и позволяет ветру пускать мурашки по ее коже. Она смущена, запутана, ошарашена и удивлена. Тори повела себя так неожиданно, почти непредсказуемо. Должна ведь быть ревность, должна расти и множиться ненависть, но вместо этого они делятся секретами, приоткрывают завесы душ друг друга. Кристине все еще не верится в происходящее. — Я за него переживаю. — Я не о том, — Кристина заправляет короткую прядь волос за ухо и кидает взгляд в сторону, — мы ведь как бы… — она запинается, думая, стоит ли это говорить, — мы ведь соперницы. Тори молчит, просто смотрит, а потом начинает смеяться. Красиво, чисто. Плечи ее вздрагивают, глаза улыбаются, а ветер ерошит длинные волосы, взметая их вверх. Ву лишь чуть качает головой и все не может прекратить смеяться — Нет, Кристина, мы — не соперницы. И никогда ими не были. Эрик мне друг. Просто с друзьями иногда спят. К тому же, — она выдерживает загадочную паузу, — у меня есть мужчина, который мне нравится. — И снова улыбается, а потом уходит, оставляя Кристину в полной растерянности. Девушка стоит и смотрит на закрывшуюся за Ву дверь. Ей странно и непонятно от этого разговора. И она не знает, что думать. Может, стоит дать Эрику шанс? Она сама уже поняла, что он не такой монстр, каким желает казаться. В нем есть боль, есть ярость и гнев, но все это не приходит просто так. С этим не рождаются. Это взращивают с течением жизни, приносят как гниль, отравляют. Эрик опасен. И она это знает. Но Ву волнуется о нем. Кристина моргает. Ей кажется диким, что о нем вообще можно волноваться. Но Тори действительно желает ему лишь добра. И это добро она видит в ней, в Кристине. А ей почему-то не страшно. Нет. Снова тянет, ударяет под ребра. И девушка разворачивается на пятках. Наверное, идти к нему сейчас глупо. Это порыв. Это эмоции. Это Тори Ву. Но, тем не менее, Кристина взбегает по ступеням, проносится мимо комнат и снова выше, огибая угол и останавливаясь перед знакомой дверью. Она даже не стучит. Просто дергает на себя. И совершенно не знает, что сейчас скажет, как будет защищаться от его колких слов и язвительных оскорблений, от холодного взгляда, как будет не вспоминать о том, что несколько дней назад сидела на этой кровати и млела от его ласк. Да, она совершает дурость. Но дверь скрипит, распахивается, и глазам девушки предстает совершенно пустая комната. На кровати свалены несколько футболок, в углу гудит старенький компьютер. В тот раз она не заметила машину, зато сейчас слышит, с каким тарахтением работает системный блок. На мониторе пыль — покрывает все толстое стекло. Комната выглядит так, словно из нее только что вышли и вот-вот вернутся. Кристина решает подождать Эрика. Она садится на край кровати и почему-то возвращает взгляд к компьютеру. Машина противно крякает. Слишком старая. Девушка не видит монитора, ей хватает зычного гудения. А потом что-то происходит. Какой-то щелчок, шум в колонках, и голос. Знакомый голос. — Эрик! Эрик! Это правда? Они собираются убить Джанин? Кристина так и открывает рот. Она узнает интонации, которые так часто звучали в голосе Макса. И осознание обрушивается на нее с оглушающей силой.