You raped my heart

Медальон болтается на шее, бьется о кожу, вызывает легкий зуд. Металл нагревается от соприкосновения с телом, вспыхивает приглушенным цветом в полутемном помещении, освещаемом лишь куцыми электрическими лампами. Кристине несколько раз приходит в голову мысль сдернуть его. Взяться за бляшку, изображающую языки пламени в круге, схватить ее пальцами и рвануть изо всей силы. Так, что маленькие звенья цепочки посыплются на пол, раздастся звон. Сталь полетит к ее ногам, отзовется осколками. Претенциозно звучит. Зато похоже на ее сердце. Такая дура. Кристина находится в тренировочном зале. Он чем-то похож на тот, что был в Бесстрашии. Окон также нет. Единственное, стены серые, а не черные. А так — голое помещение, куча матов, сваленных в углу, мишени для стрельбы из огнестрельного оружия, груши, прицепленные к потолку. Совершенно обычный тренировочный зал. Электронное табло часов над дверью показывает два ночи. Но девушка не обращает на это внимания. У Кристины зудят локти, запястья и костяшки. Мослы ноют особенно сильно, обжигаемые огнем ударов. Грушу перед девушкой шатает то в одну сторону, то в другую. Но Кристина не останавливается. Бьет и бьет. Остервенело, зло, отчаянно. Вкладывает в каждый удар огромную силу, словно желает искромсать тренажер перед собой. Удар и удар, и снова. Удар и удар, и снова. Удар и удар, и снова. Воздух вылетает из ее легких со свистом. Девушка приоткрывает рот, чтобы было легче дышать. Грудь ее поднимается и опадает, руки начинают дрожать. Вибрация мышц под кожей высокая и частая. Кристина осознает, что напряжена. Девушка знает причину. Это все эмоции. Ядовитые, дегтярные, черные, отравляющие все ее существо. Те самые эмоции, с которыми она не в силах справиться. Его имя она старается не упоминать даже мысленно. Ей больно. Кристина себе не лжет. Никогда этого не умела, хотя иногда старалась. Но родившись во фракции Искренности, проведшая там всю свою жизнь до знакового шестнадцатилетия — вряд ли для нее могло быть иначе. Этот человек унизил и растоптал ее, с таким самодовольством, с таким бездушием. Ей не хватает бранных слов на саму себя, чтобы описать все разочарование, которое заполняет ей грудь. Конечно, разочарование на себя. Кристина всегда считала себя умной девушкой. И так глупо попалась. Эрик использовал ее. При воспоминаниях за грудиной режет. Кристина лишь морщится и снова бьет грушу. Девушка упирается ладонями в колени, шумно дышит, широко раскрывая рот. Делая вдох за вдохом, так, что кожа ее четко очерчивает ключицы, капли пота стекают по лбу, черные волосы липнут к шее. Дыхание из горла рвется надсадно. Кристина устала, выбилась из сил. У нее саднят руки. Она знает, что на ее матовой коже расцветут синяки. Такие фиолетовые кровоподтеки, которые, кажется, стали постоянными спутниками ее жизни. Только на сей раз она сама в них виновата. Кристине хочется себя загнать. Физическими нагрузками, треском мышц под кожей, физической болью, точными ударами и слабостью во всем теле, когда настолько вымотан, что у тебя дрожат колени, подгибаются ноги, и ты грудой падаешь вниз. Ей хочется стоять на четвереньках и кашлять, кашлять и кашлять. Выплевать свои легкие, свое сердце, все эти ненужные органы. Странно, что глаза у нее сухие. Как девчонки обычно реагируют на такие вещи? Плачут, истерят, рыдают. У Кристины этого нет. Даже горло не опухло. То ли вся соленая вода ушла из ее организма, то ли она сама поменялась. У нее бесстрастное выражение лица, ничего не обозначающее, и монотонные дни, сводящиеся к бесчисленной веренице ударов. Трис беспокоится. Трогает иногда ее за плечо, в глаза заглядывает. Кристина пытается улыбнуться. Выходит оскал. И лишь тогда, самую-самую кромку глаза касается что-то, похожее на влажную соль. Кристина ломается. Играет в сильную, но ломается. И все держит в себе. Она ведь не может рассказать, выложить как на духу. Подруга ее не поймет. Да никто не поймет. Ей и так хватает всех этих подозрительных взглядов, которые на нее бросают раз за разом. Она до сих пор помнит реакцию каждого, когда стало известно об истинной личине Эрика. - Я же говорил. Золотые слова Четыре. Кристине даже хочется огрызнуться, ударить Тобиаса со всей силы. Потому что он не был слеп, потому что его неприязнь имеет не только личностные корни. Потому что он умен и внимателен. Потому что он видит. А она такая слепая. Девушка самой себе кажется мелкой и малодушной. Итон может праздновать победу. Но вместо этого молодой человек сжимает рот в одну линию, сводит брови, думает о чем-то, часто говорит с матерью, которая теперь внимательнее прислушивается к сыну. Тобиас был самым правым из всех. И за это Кристина его почему-то ненавидит. Эта ненависть приходящая и уходящая, просто стылые эмоции, которые рассеются, стоит лишь дать срок. Но пока они есть. Четыре не виноват. Виновата она. - Я не удивлена. Подруга говорит это как-то тихо и почему-то смотрит в пол. Кристине на миг кажется, что Трис Приор думает о Питере Хэйесе. Абсурдная, конечно, мысль, дикая, но и реакция на его смерть у девушки была странной. Кристина все еще помнит. Трис не спрашивает ее, откуда она знает, не берется в чем-то обвинять Эрика. Она лишь внимательно смотрит на подругу, и под кожу брюнетки заползает странное и пугающее ощущение, что Приор ведает истину. Может она не имеет никаких вещественных доказательств, тех самых пресловутых фактов, но она понимает, нутром чует, женской интуицией, что между ее лучшей подругой и тем отвратительным человеком не было все так просто, как того желали оба. Может, Трис знакомо это все, потому что в ее душе шевелились неправильные чувства. Кристине странно находиться рядом с подругой. Неуютно. Она чувствует себя обнаженной. Душой, не телом. Хотя она, скорее, выбрала бы тело. Трис лишь хмыкает да проводит пальцами по конскому хвосту. Трис — умная девочка. И Отречения в ней много больше, чем она сама думает. - Что? … У Тори Ву растерянный голос. Кристине ее даже жаль. Наверное, это удар ножом в спину промеж лопаток. Тори ведь действительно ему верила, действительно считала, что такой, как Эрик, способен меняться. Наивная. Кристина зло кривит губы. Она-то теперь наивности лишилась. Она всего лишилась. Война ее изменила. Глупо валить все на одного человека. Этот человек — всего лишь средство войны, зубодробительной бойни, где участвуют и тела, и разум. Война. Вот так. Тори нравится Кристине, нравится с ней говорить, следить за тем, как в темноте мелькает огонек сигареты. Вверх, вниз. Кристина осознает, что общается с Тори Ву больше, чем с Трис Приор. - Еще один перебежчик. У Эвелин Джонсон бесстрастный голос и такое же бесстрастное выражение лица. Ни один мускул не дергается, ни одна черта не искажается. Она просто принимает информацию, обрабатывает как чертов компьютер, и глаза ее жгут. И тогда Кристина понимает — лидер афракционеров ей не доверяет. Девушку это не удивляет. Джонсон не глупа. Отнюдь. А Кристина слишком много знает чего-то тайного и запретного, и все это сводится к предателям. Как бы она саму Кристину не вышвырнула из штаба. Раз и все. Эта женщина на многое способна. Девушка старается об этом не думать. Ее занимает другое. Юрай Педрад не говорит ей ни слова. У Кристины на душе паршиво и тошно. Не из-за мрази, которая вспорола ей вены и выпустила всю кровь. Больно много чести. Из-за Юрая. Юноша ее избегает. Не общается с ней, не улыбается ей, не смотрит на нее. Кристине хочется выть. Она с ужасающей ясностью осознает, как ей отчаянно и горячо требуется его общество, и смех в его глотке, и эти улыбающиеся глаза, и растянутые в ухмылке губы. Эрик — это пустое. Это кончено. Кристина знает. Уверена в этом. Даже если эта шваль появится в поле ее зрения, первое, что девушка сделает, это взведет курок и прострелит ему мозги, так, чтобы серое вещество окрасило в свой цвет бетонную стену позади. Кристина больше не даст слабину. И нечего здесь разбираться. Юрай. Он самый. Стоило понять это с самого начала, не упускать момент еще тогда, когда его губы были на ее губах. Это такое сладкое, такое щемящее ощущение. Кристина хочет его вернуть. Все эти чувства, все общение, самого младшего Педрада. И для этого ей придется постараться. Да подавить в душе это гадливое чувство, которое все шепчет и шепчет ей об одном. Ты используешь парня. Ты используешь парня. Ты используешь парня. Нет. Это не так. Он ей дорог. И это самое важное. — Я чувствую себя паршиво, — говорит Тори Ву, зажимая меж пальцами очередную сигарету. — Ты много куришь. — Ага. И снова тишина. Кристина стоит, подперев стену. Вечер сегодня прекрасный. Небо окрашено в девственно-чистые цвета, примеряет на себя малиновое покрывало, стелет землю. Белесые точки звезд прорезают его полотно, мигают и подмигивают лучами света. Девушка стоит и долго смотрит туда, чуть задрав голову, так, что аж шея затекает. — Хочешь? — спрашивает Ву и протягивает Кристине сигарету. Та впервые не отказывается. Кристина никогда раньше не курила. Никотин обжигает ей горло, попадает в носоглотку, и девушка заходится долгим, сухим кашлем, словно соскребает со стенок слизистой глотки весь пепел и весь смрад. У нее дрожат губы и трясется рука. — Ты совсем не умеешь курить, — заявляет Тори и отбирает у брюнетки сигарету. — Учись. — Не хочу, — бурчит Кристина и съезжает по стене здания в самый низ, садясь на холодную землю. — Это вредно, — следует комментарий собеседницы на выходку Кристины. — Да наплевать. И вновь тишина. Кристина знает, что страшно меняется. Это началось еще тогда, когда она выбрала уголь Бесстрашия, в тот самый день. Ей казалось, что она справится, что она сможет. Она ведь сильная, языкастая, умная, сообразительная и вообще человек неплохой. Она и подумать не могла, как что-то в мире способно ломать людей. Устоями, правилами, принципами, другими людьми. Доверчивая и наивная. Вот она какой была. Теперь больше не попадется. Не будет этого. Совершенно точно. Глупенькая девочка осталась за поворотом дороги. Раз и все. Она сама выбрала стезю насилия. Вот и топай теперь по ней. — А за что мы бьемся? — спрашивает Кристина, давя затылком на серый камень. Тори Ву косит на нее глаза. — За свободу, наверное. — Наверное, — соглашается Кристина. И снова молчат. С Тори легко молчать. В этой тишине комфортно и естественно. С Трис всегда надо говорить и обмениваться улыбками. Трис теплая и светлая. А Кристина чувствует себя испачканной, замаранной и насквозь черной. Такая подруга не для Приор. — А вообще, — подает голос Ву, — у каждого своя истина. Я вот хочу отомстить за брата. — Кристина дергается, поворачивает голову, вперивает свои зеленые глаза в собеседницу. — Он был Дивергентом и был убит по приказу Джанин Мэттьюс. Кристина открывает рот. Ей хочется что-то сказать, ответить откровенностью на откровенность, но она не может. Самую ее большую тайну Тори прознала сама. Поэтому девушка закрывает рот и снова смотрит на небо. Паршивый у них мир, ублюдочный. Пора уже привыкнуть. — Эрик — скотина, — вдруг произносит Кристина неожиданно для самой себя. Тори Ву хмыкает, затягиваясь третьей сигаретой. — Скотина, — подтверждает она. — И Макс — скотина. Кристина лишь жмет плечами. Наверное, скотина. Ей до Макса нет никакого дела. Ей до мира нет никакого дела. Так эгоистично, так отвратительно. Замкнулась на себе, на своих проблемах. Эгоистичная тварь. Да, да. И язык уже поворачивается так себя называть. Это все Эрик. Въелся к ней под кожу, стал частью мыслей и тела. Наверное, она теперь отравлена его присутствием на всю жизнь. — Знаешь, а мне ведь нравится Макс, — говорит Тори и тушит сигарету о камень за своей спиной. — Хреново это так. Нас, женщин, вечно тянет на плохих. Паршивая у нас натура. — А меня отталкивает Юрай. Я, кажется, доигралась. С Тори Ву легко. Легко и просто обнажать ей душу, говорить о том, что трогает и задевает, делиться переживаниями. Тори знает, как Кристине отвратительно. У самой так же. Тори Ву ее понимает. Девушка знает это. Поэтому приходит сюда каждый вечер, прижимается спиной к шершавой стене, царапающей ей обнаженные участки кожи, и молчит, или говорит, или слушает. Трис бы стала ее осуждать. Наверняка. Хотя Кристина не уверена. История с Питером все не идет у нее из головы. Тори иная. Они с ней в одной упряжке. — Попробуй с ним поговорить. Юрай — хороший парень. — Кристина кивает. — Только помни — если выберешь его, не сдавай назад. Он этого не заслуживает. Девушка лишь закусывает губу. Она знает. Все знает. Готова повторять это раз за разом. Словно от этого будет легче. Эрик ведь ушел. Его комната около лестницы пустует, запертая на ключ. Легкий слой пыли уже успел покрыть пол и предметы мебели. Старенькому компьютеру разбили молотком монитор и помяли системный блок — Эрик уничтожал следы. Когда Кристина зашла туда снова, то не почувствовала даже легкого призрака чужого присутствия. Словно эта комната была всегда такой. Эвелин Джонсон приказала прочесать всю округу, искать предателя. Но Кристина знала, что Эрик уже далеко. Она сама его отпустила. И ненавидела себя за это. А он сохранил ей жизнь, хотя раньше, она уверена, сломал бы ей шею за то, что она узнала. Вот такой вот у них вышел расклад. Думать об Эрике ей совсем не хочется. Больно. Юрай Педрад определенно избегает Кристину. Это уже неоспоримо. На завтраке, обеде и ужине он всегда окружен своими друзьями. Сидит, подшучивает, пережевывает пищу. Он улыбается Марлен, и у Кристины сводит челюсть. Ей хочется заорать, что это несправедливо, что так быть не должно, но девушка понимает, что это — детский лепет. Юрай вправе выбирать, кому ему улыбаться, с кем смеяться, с кем скрашивать эти однообразные, серые дни. Кристина чувствует, что остается одна. Трис не ищет с ней встреч. Собственно, Приор не ищет встреч ни с кем. Она становится такой сосредоточенной, серьезной. Пропадает в кабинете Эвелин Джонсон часами. Кажется, мать Тобиаса начинает ей доверять. С Четыре Трис ругается время от времени. Кристина слышит ее звонкий голос. А потом иногда замечает, как страстно, с каким желанием и практически ненавистью Итон целует ее лучшую подругу. Эти двое неделимы. Даже в ссорах. Напряжение лишь нарастает. Давит. Кристина всей кожей ощущает, что афракционеры готовы к решительным действиям. Джонсон темнит, просиживая ночи напролет в своем кабинете. Кристина даже не хочет знать, что там творится. Она летит в пропасть. Чернота разевает пасть. От пасти несет смрадом, гнилью и разложением. Чувство, будто черви проедают кожу. Кристина устала. Она почти сдается. Девушка пытается поймать Юрая. В большом зале он всегда окружен людьми, на тренировках спаррингует с какими-то парнями, обхватывает брата рукой за шею и тянет на ринг, вечерами он все со своей компанией. И Кристина с ужасом осознает, что никого не знает из этих людей. Юрай вне зоны ее доступа. Девушка хочется биться головой о стену. И она все же решается на отчаянный шаг. Она выхватывает Педрада вечером из толпы. Просто ловит за запястье, окруженного толпой незнакомых лиц. Кристина замечает лишь Зика и Марлен. Другие отпускают какие-то смешки, кривят рты, вскидывают брови. Юрай смотрит на нее хмуро, дергает руку, и его горячая ладонь исчезает из ее пальцев. — Можем поговорить? — практически одними губами, смотря ему в глаза. Юноша мнется, чешет рукой затылок, кидает взгляд на своих друзей. Кристина все еще помнит, как на Празднике Пяти Фракций она так же попросила его, и он с легкостью согласился. А теперь вот стоит, думает. В глазах младшего Педрада мелькает что-то странное. Но юноша все же кивает. — Только быстро, — цедит он сквозь зубы. — Я сейчас вернусь, — бросает своим друзьям таким привычным голосом, тем самым, которым говорил когда-то с ней. Да вот только это все прошло. — Спасибо, — лишь тихо говорит Кристина. Они отходят в сторону, туда, где меньше людей. Но девушка тянет юношу дальше, из большого зала, где слишком много лишних ушей и совершенно нет личного пространства. Юрай нехотя подчиняется. Они сворачивают за угол, и лишь тогда Кристина останавливается. — Прости меня, — выдыхает девушка, едва развернувшись к Педраду лицом. — За что? Парень не настроен с ней говорить. Она понимает это сразу. Стоит, засунув руки в карманы, перекатывается с пятки на носок, смотрит на нее сверху вниз и едва ведет головой. Она сама виновата. Сама. — За то, что так вела себя с тобой. Ты этого не заслуживаешь. — Да что ты. Ядовито-то как, непривычно. Кристина лишь со свистом втягивает носом воздух. Она понимает, что у нее дрожат пальцы, и сжимает руки в кулаки. Она слабая. Слишком слабая. Если Юрай ее оттолкнет, то это просто доломает. Наверное, тогда она разрыдается. Но Кристина держится, смотрит юноше в глаза. — Юрай… — Послушай меня, Кристина, — перебивает он ее. — Я не хочу быть вечной заменой кому-то. Особенно Эрику. Не вешайся на меня, когда тебе плохо, когда тебе больно, когда ты запуталась. — Он качает головой, как-то с сожалением, собирает волосы своей пятерней на затылке. — Ты — хорошая девушка, но я — не игрушка, понимаешь? Подумай, определись. Мне надоело быть вторым вариантом. Он смотрит на нее еще секунду, а потом разворачивается на пятках, чтобы уйти размашистым шагом, оставить ее одну. — Юрай, пожалуйста! Но мужская фигура уже исчезает за поворотом. Кристина прислоняется к холодной стене. Ладони у нее дрожат неудержимо, по щекам — влага. Девушка закусывает губу. До боли. До крови. Но это не отрезвляет. Кристина сползает по стене в самый низ, скрючивается на полу, подтягивает колени к груди и ощущает, как на нее обрушиваются рыдания. Они душат и душат. Ее трясет, колотит. Это жестоко. Это так больно. Но она сама виновата. Каждым своим поступком, каждым своим выбором. Наивная девчонка, ничего не знающая о жизни. Вот кто она такая. Растоптанная, маленькая, потерявшаяся, лишившаяся любой поддержки и опоры. Она не хотела так. Она всего лишь запуталась. Разве за ошибки не прощают? Разве не дают второй шанс? Юрай не жесток. Он всего лишь ценит себя. А она — ничто. Пустота. Кристина не знает, сколько времени так сидит, глухо плачет, пряча опухшее лицо в ладонях. Она знает, что вся продрогла, а коридор поразительно пуст. Юрай не возвращается и не приходит. Так ведь не бывает. Жизнь — не сказки. Эрик оказался предателем, а Юрай не принимает ее с распростертыми объятиями. Ей пора стянуть с глаз розовые очки наивности. Пора стать жестче и сильнее. У Кристины все еще зудят костяшки от ударов о грушу, кости продрогли от долгого сидения на холодном бетонном полу, и лицо все расплылось солью и водой. Девушка добредает до общей ванной, умывается, приводя себя в относительно божеский вид. Нос у нее распух, глаза красные, губы дрожат. Кристина вцепляется ломаными пальцами в раковину. Стоит, чуть наклонившись вперед, и сипло дышит. Только не реветь снова. Слезы ведь не помогут. Просто сделать вдох, а затем выдох. Дышать, дышать. Как бы херово не было, стоит дышать. И не плакать. Кристина возвращается в спальню, когда стоит уже глубокая ночь. Она почти не раздевается, падая на кровать в одежде, пропитанной ее потом еще с утренней тренировки. Ее волосы все растрепались, короткие, торчащие ершом. Время от времени она все-таки шмыгает носом, потом переворачивается на спину и долго смотрит в серый потолок с трещинами, кое-где покрытый плесенью. Вот какова теперь ее жизнь. Война идет.