You raped my heart

— Ты изменилась. Кристина поднимает голову, отрываясь от созерцания ножа, порхающего в ее пальцах. Сталь блестящая, хорошо заточенная, острая. Трис садится рядом, упирается руками в деревянную поверхность скамьи, чуть наклоняется вперед и смотрит на свою подругу. — У тебя все хорошо? Кристине почему-то становится тошно. Ее лучшая подруга сидит здесь, задает такие простые, человеческие вопросы. Нормальные, такие, как и положено. Волнуется, беспокоится. А она, Кристина, лишь чувствует раздражение. Девушка знает, что изменилась. И, кажется, эти изменения необратимы, столь чувствительны для окружающих. Кристина думает, что стала злой, негодной, какой-то гнилой. Она все больше тренируется, бьет и бьет грушу, сдирая себе кожу на костяшках пальцев. Стреляет в тире, ощущая отдачу в мышцах. Кажется, получается лучше. Кажется, пуля попадает ближе к центру. Но девушка понимает, что ее нарушенная координация движений все еще при ней, что как она ни старайся, пуля не летит в самое сердце мишени. Кристина чувствует себя бесполезной. Злится, остервенело бросает пистолет в сторону, слыша с каким грохотом холодный металл приземляется на бетонный пол, и отзвук разносится по всему помещению. Гулкий, громкий, отдающийся набатом в ушах. — Да, — все же отвечает девушка, возвращаясь к ножу. Ручка у него красивая, рифленая, с выгравированной головой волка. У Трис выбиваются светлые пряди из высокого хвоста. На щеке алеет полоска царапины, ногти обломаны, губы искусаны, одежда примята, а кое-где даже застывает грязь. Приор выглядит как солдат войны. Только оружия в руках не хватает. Тяжелого, большого, смертоносного. Кристина кривит губы. Нет больше тех двух девочек, что впервые столкнулись взглядами в поезде, везшим их в самое сердце фракции Бесстрашие. Нет больше той девочки в сером с пучком волос на голове и в растянутой одежде не по фигуре, приятной, слегка застенчивой. Нет больше той девочки в черно-белом с улыбкой на устах и правдой на языке. Трис умеет причинять боль ближнему своему. Кристина так много лжет. Поменялось все. И самое ужасное, наверное, заключается в том, что Кристина больше не чувствует в Приор свою истинную подругу. Так, разговоры, какая-то информация, гуляющая по штабу, и больше ничего. Стоит задуматься, почему Тори Ву знает о ее связи с Эриком, а лучшая подруга – нет. Кристина думает, что Приор не поймет. Осудит. Доложит. Сдаст. Трис слишком правильная. У нее мир черный и белый, у Кристины он стал цветастым. И больше всего в нем красного, такого ярко-алого, что ей больно режет глаза. — У вас с Юраем все хорошо? Вы не общаетесь. Ну вот. Забота, сочувствие, нормальные мысли. Кристина морщится, закусывает губу. Ей больно думать о Педраде, о том, в какое положение он ее поставил. Она понимает его. Отлично понимает. Но не может не злиться. Потому что это неприятно, потому что самой приходится собирать себя по осколкам. Уткнувшись в его грудь носом это было бы проще. Хотя бы взяв за руку. Девушка знает, что отвратительна. Пользует. Но это не так. Эрик превратил ее в мертвое тело, выжег всю душу, оставил лишь пепелище и тлен. Она ненавидит этого человека, готова все еще давиться слезами. Он изничтожил все. Она никогда, никогда больше ни словом, ни делом не поможет ему. Ничего не сделает для него и ради него. Потому что было слишком жестоко, слишком нечеловечески больно. За это надо отвечать. Кристина знает, что Юрай — это не проходной вариант за неимением лучшего. Она была глупой, просто тупой. Правильно Эрик ее называл. Теперь она поумнела. Юрай — это тот, кого она желает всем сердцем. И Кристина понятия не имеет, что ей нужно сделать, чтобы вернуть его. Но она постарается. Девушка знает, что призрачный шанс еще не потерян. И в душе слабо тлеет надежда. — Что было между тобой и Питером? А вот так. Вопросом на вопрос. У Приор аж рот открывается, растягивается овалом, вытягивает все ее миловидное лицо. Подруга моргает, несколько тупо и явно бесцельно, а потом захлопывает рот. Она облизывает губы, смотрит куда-то в сторону. Кристина замечает, как скукоживаются ее плечи, как белые фаланги впиваются в дерево скамьи, как вся Трис напрягается, словно ожидает какого-то ярого удара. Было что-то. Теперь Кристина не сомневается. — С чего ты взяла? И голос меняется. Чуть тоньше, чуть выше на пару октав, словно прерывистее. Приор явно нервничает. Кристина не собирается давить. Она, скорее, спросила просто так, от нечего делать, от того, что ей паршиво, и хочется, чтобы и кому-то другому было не лучше. Такому отвратному эгоизму она научилась у Эрика. Не ее это. Девушка вдруг встряхивается. Как она себя ведет? Что смеет спрашивать? Зачем умышленно причиняет кому-то другому боль? Да она права на это не имеет. Ведь еще чуть-чуть и станет такой, как Эрик. Такой же отвратительной, ядовитой, циничной и невозможной. — Ладно, прости, — как можно небрежнее бросает Кристина, — я не должна такое спрашивать. — Нет, постой, — брюнетка удивляется, даже не сдерживает брови, ползущие вверх, поворачивает голову и так внимательно смотрит на Трис. — Это заметно столь сильно? — Мне заметно, — жмет плечами подруга. — Просто, — Приор елозит на скамье, чуть задирает голову вверх, вытягивая шею, смотря куда-то на дальнюю точку серой стены, только не на Кристину. Не хочет. Боязно. — Я не понимаю. Я знаю, что что-то было, чувствовала это. Но я все равно не понимаю, как такое возможно. Он ни во что меня не ставил, осыпал матами, причинял боль, даже убить пытался, а я… — И Трис качает головой. — Это как-то странно и ненормально, даже дико. И… — Приор запинается, молчит, жмет плечами. Кристина с облегчением обнаруживает, что ее подруга все еще доверяет ей. И это ощутимое облегчение пугает ее. Трис важна ей. И девушка не хочет об этом забывать. — Так бывает, — бросает Кристина и встречает удивленный взгляд Приор. — Я просто знаю, — улыбается она, и впервые за долгое время ее губ касается та самая знакомая теплая улыбка. У Трис все будет хорошо. Жизнь лишила ее выбора. У Трис есть Четыре. Кристина — не Приор. У нее все сложнее. И как бы ни стало на душе лучше от простого разговора, в чем-то сокровенного, от осознания, что все-таки то самое тепло в общении все еще есть, Кристине паршиво. Она не может переварить в себе предательство, она не знает, что ей делать. Ей не хватает простой человечности, не хватает опоры и поддержки. Девушка знает, что тянется к Юраю. Встречает его в коридорах, комнатах или тренировочном зале и провожает его спину долгими взглядами. Иногда он смотрит на нее. На расстоянии, сдержанно, редко, и в такие моменты девушка чувствует, что еще не все потеряно. Но любая попытка подойти к нему – все. Слишком много незнакомых людей, слишком громкий чужой смех, слишком тесная сплоченность компании. Кристина лишь кусает губы и совсем не знает, что ей делать. Она чувствует себя потерянной, забитой, морально изломанной. Кристине это не нравится. Она не такая. Не должна такой быть. Она иная, конечно же. Была когда-то такой. А теперь этого нет. Ее раздражает собственная слабость и беспомощность, ярая нужда в ком-то. Иногда Кристина с ужасом осознает, что подойдет любой, кто проявит к ней хоть какое-то тепло. Тори Ву иногда смотрит на нее с жалостью. Внутри Кристины все перекашивает. Не надо. Не так. Трис Приор всего не знает. А Юрай Педрад по-прежнему держит дистанцию. Проходит несколько недель после нападения Эрудиции и ее солдат, после той страшной правды, вывернувшей все внутренности наизнанку. Жизнь входит в привычное русло. Такое обыденное, даже спокойное. Многие удивляются, почему обе стороны бездействуют. Чикаго словно таится. Вот-вот и бах, и взорвется миллиардами осколков. Кристина понимает, что не хотела бы при этом присутствовать. Слишком опасно, слишком неразумно, почти дико. Девушка не обращает внимания на других. Просто живет. И вязнет. Ее жизнь превращается в жаровню ада, и полыхает страшный огонь внутри. Мир кажется черным, словно его окутывает дымка, сизая, непроглядная, плотный туман. Кристина клонит голову набок и берется за оружие. Сталь в ладони успокаивает. Но лишь на время. Мнимое пристанище. И тогда Кристина приходит к выводу, что у нее депрессия. Противное такое слово, слишком научное. Она даже может услышать как чеканным, поставленным докторским голосом его произносят Эрудиты. И тянет встряхнуть плечами. Но это она самая. Вязкая, противная, сдавливающая горло. Кристина не плачет. И ей кажется это странным. Держит эмоции в себе, давится ими, захлебывается, но виду не кажет. Знает, что скоро ее переполнит, что скоро она лопнет как воздушный шар, вобравший в себя слишком много гелия. Раз и все. И тогда ничего не останется. Ни выбора, ни жизни, ни даже смерти. Лишь пустота. Кристина понимает, что ей нельзя спускаться на один из нижних этажей, где собралась незнакомая компания, где приглушенно играют ритмичные биты музыки, где слишком много алкоголя. Эвелин Джонсон не знает об этом месте, иначе бы давно прикрыла. Кристине рассказывает Тори Ву, затягиваясь очередной сигаретой. Когда в глазах девушки вспыхивает подозрительный блеск, женщина жалеет о своих словах. Но их не вернуть. Кристина загорается шальной идеей. Она думает о том, что ей надо расслабиться, встряхнуться, почувствовать себя в относительном комфорте. Плавные биты музыки, алкоголь в крови — что может лучше этому поспособствовать? Кристина уверена, что ничего. Помещение большое. Стены разрисованы цветными граффити. На них — лозунги о свободе, звучные речевки, изображения черепов, символы фракции. Кристина видит символ Эрудиции, запаянный в цепи. Это почему-то заставляет девушку улыбнуться. Колонки стоят по всему помещению. Большие, громоздкие. Из них — странный, дикий ритм, режущий барабанные перепонки, громкими битами отдающий в самых костях. Как-то непонятно осознавать, что у афракционеров есть все это. И техника, и возможность развлекаться. Кристина быстро понимает, что это помещение обладает звукоизоляцией. Музыка так орет, что ее точно способен слышать весь штаб. Тем лучше. Джонсон и так не дает никакой жизни, всех строит, навязывает свой распорядок. Робот. Но не все такие, как она. Толпа здесь разношерстная. Люди в большинстве своем в черной коже, с татуировками по телу, пирсингованные, бритые черепа или торчащие ирокезы — словно сходка Бесстрашных. Хотя Кристина замечает и серый цвет. Но в этой какофонии звуков, среди многочисленных мелькающих лампочек трудно понять, кто и где. Девушке на мгновение кажется, что она видит Шону или Марлен, или саму Тори. Все так кружится перед глазами, искрится палеными цветами. Темное, мрачное, вязкое. Бутылка в руках Кристины оказывается быстро и так неожиданно. Но девушка не противится. Ни этому обжигающему горло алкоголю, ни какому-то белобрысому парню, закидывающему руку на ее плечо. У парня волосы собраны в хвост, перетянутый тонкой резинкой, на нем черно-серая одежда. Нижнюю губу оттопыривает серебряное кольцо. На предплечьях колотые раны. Наркоман что ли? У Кристины мелькает эта мысль, но тут же теряется среди музыки, алкоголя и смеха. Последнее — странное, даже непростительное. Кристина моргает и понимает, что смеется она сама. Смех у нее пьяный, развязный. Хохочет, икает, вливает в себя очередную бутылку. Третью что ли? Она не считает. Горло все уже давно горит изнутри. Глоток за глотком. Девушка хихикает как дурочка, приваливается к стене, ощущая, что в ушах стоит громкое бом, бом, бом. Колонки все надрываются. Она чувствует чужие ладони на талии. Потные. От парня разит перегаром, немытым телом, похотью. Кристина кривится, морщится, изворачивается как змея. Парень что-то говорит ей на ухо, тянет на себя, она отталкивает его, спотыкается, но ее хватают чужие руки. Крепкие. Не такие, как у ее случайного знакомого. Кристина хмурится, не понимая. Перед ее пьяным взглядом текут силуэты, чьи-то очертания. Она чувствует, что ее талию уверенно обхватывают, сжимают ее плечо и тянут из помещения. Девушка хочет возразить, но лишь носом утыкается в черную кожанку. Эрик? Так, стоп, Эрик — предатель. Его здесь нет. Кристина хмурится еще больше, ощущая, что с трудом переставляет ноги. — Ну ты и нализалась, — тянут над ее ухом, несколько озабоченно и обеспокоенно. Голос знакомый. Девушка силится вспомнить. Ее выталкивают из душного помещения. И только тогда Кристина понимает, насколько спертый воздух там, насколько накуренный, пропитанный алкогольными парами, потом разгоряченных тел. Ее облокачивают о стену. Кристина едет вниз. Хихикает. Плечи ее вздрагивают от идиотического смеха. — Возьмись за мою шею, черт тебя дери, — ругается кто-то. Да кто? Кристине начинает надоедать играть в угадайку. Она поднимает голову и пытается понять, кто ее вытащил. Проходит несколько секунд, прежде чем ее взгляд фокусируется. Она узнает матовый темный оттенок кожи, блестящую серьгу в ухе, эти коротко стриженные волосы. — Если тебе об этом месте сказала Тори, то я ее убью, — цедит Юрай Педрад сквозь зубы. По-доброму так, но в то же время с угрозой. Не убьет он Ву, но что-то да скажет. — Юрай! — весело тянет Кристина. — Что ты тут делаешь? — и язык почти не заплетается. — Тебе же на меня плевать, — и голос пьяный, хихикающий после каждого слова. — Дура же ты, — качает он головой. — Идти можешь? — Подожди, — она выставляет вперед указательный палец правой руки, пьяно тычет им в лицо юноши. Юрай лишь отклоняется и перехватывает ее запястье. — Какого черта ты сюда приперся? Отвечай. Педрад вдруг усмехается. Складывает руку на груди и отпускает девушку. Та моментом съезжает вниз, и широкие ладони снова обхватывают ее талию. — Я сама, — пьяно протестует Кристина. — Что тебе от меня надо? Теперь Юрай откровенно улыбается. Окидывает ее выразительным взглядом. Пьяная, расшатанная, с красными болезненными глазами — она ведет себя забавно. Но улыбка сползает с лица юноши. Он ведь понимает, что кроется за всем этим. За пьянством, за желанием уйти от мира, оторваться. Он знает причину. Возможно, даже все-таки корит себя за то, что оттолкнул. Она ведь мучается, страдает. Но и Юраю тошно. Он не хочет, чтобы она его пользовала. — Кристина, он того не стоит. Она молчит. Лишь икает время от времени. У нее начинают блестеть глаза. Она моргает. Трет их пальцами, давит на глазницы. Юрай знает, что ей хреново, что плохо, что так отвратительно. Причин тут много. Педрад и рад бы не знать то, что знает. Но он ведает, понимает, осознает. Он ведь не признается ей, что не выпускает ее из поля своего зрения. Она ведь дурная, болезненная и ломкая, рано или поздно выкинула бы то, что совершила сегодня. А она ему дорога. Может, со временем, Эрик и уйдет из ее сердца. Юрай понимает, что готов подождать. Не решил еще точно, не определился, но эта хрупкая девушка вызывает в душе бурю непрошенных эмоций. К ним он почти привык. А ее глаза все больше и больше, заволакивает их влагой. Спиртное, сигаретный дым и эмоции — плохое сочетание. Очень плохое. У Кристины бегут слезы по лицу. Она всхлипывает. И Юрай ее больше не спрашивает. Всего лишь ловко подхватывает на руки, заставляя обнять себя за шею. А она просто пальцами вцепляется в его плечи. Давится слезами, боится поднять на него глаза. Все еще пьяная, но осознающая и понимающая. Стыд уже проникает ей под кожу, будит в ней что-то, будоражит. Совесть ее поднимается глубоко в душе. Юноша доносит ее до общей спальни, опускает на кровать и накрывает сверху одеялом. Кристина не хочет поднимать на него глаз. Он смотрит на нее несколько секунд. На растрепанные волосы, опухшее лицо, чуть поджатые губы. Педрад почему-то улыбается. Еще одно мгновение и поворачивается, чтобы уйти. Кристина хватает его за запястье быстро для ее пьяного состояния и расшатанных нервов. — Юрай, — тянет она, а он оборачивается. — Спасибо, — губы ее едва размыкаются, но он понимает. В девичьих глазах слишком много боли. Откровенной, явной, яркой. Юрай мнется. Но Кристина уже отпускает его руку и устраивается на подушке, опуская веки. Педрад вновь улыбается. Тепло, так по-человечески, давит в себе желание провести пальцами по ее волосам. Нет. Не сейчас. Девушка сама должна решить, сделать выбор, сама прийти к нему. Он примет, если она целиком и полностью решится. А Кристина может. Эрик — это помутнение рассудка. Эрику бы Юрай выдрал сердце, если бы встретил его. Как хорошо, что эта скотина не может попасться ему на глаза. Последний взгляд на заснувшую девушку, еще одна улыбка — юноша уверен, что завтра ей будет очень стыдно. Его это забавляет, уже тянет над ней подтрунивать, как это было всегда. Спи. Кристина просыпается с жуткой головной болью. Череп раскалывается, ноет и зудит. Словно жуки копошатся и ползают изнутри. Мерзкое ощущение. У нее болит все тело. Каждая кость отзывается неприятным дребезжанием. Кристине плохо. Она еле добредает до душевой. Кран откручивает она долго, даже не поднимает глаз на треснувшее зеркало. Вода течет медленно. Холодная, ледяная. Девушка плещет ее на лицо, шею, руки, а потом просто склоняется вниз и засовывает голову под струю. Холод прошибает каждую ее клетку, бодрит. Кристина трясет головой, брызги разлетаются вокруг нее. Она закрывает кран и долго смотрит на себя в зеркало. Опухшая, осунувшаяся, бледная. Хорошо, что еще не рвало. У нее почему-то дрожат пальцы. К черту все. Мало ей было разбитой души, так теперь ломаное тело. Кристина весь день ощущает себя странной вязкой субстанцией. Она плохо чувствует руки и ноги, у нее болит голова, и она ни с кем не хочет говорить. Перед Юраем ей стыдно. Она смутно помнит, что говорила ему, как отвечала. Вспоминает лишь, что он нес ее на руках. Тори кладет ей ладонь на плечо и спрашивает, как она. Кристина лишь жмет плечами. Ву жует нижнюю губу, словно хочет открыть рот и что-то еще произнести, но женщина этого не делает. Она уходит, оставляя девушку одну. Кристина избегает младшего Педрада. Всячески. Обходит его десятой дорогой, разворачивается в коридорах, если видит его поблизости, прячется за чужими спинами. Она ведет себя как маленький ребенок. Малодушно, стыдно, как-то глупо. Она боится посмотреть Юраю в глаза и увидеть в них отторжение. Она была пьяной, в каком-то странном злачном месте, среди незнакомых людей. Так много выпила, так громко и развязно смеялась, открывала рот невпопад. Кристине хочется провалиться сквозь землю. И разве стало лучше? Она чувствует себя еще гадливее, чем прежде. И совершенно не хочет знать, что о ней думает Юрай. Юноша ловит ее вечером, когда девушка направляется в общую спальню. Кристина огибает угол и впивается глазами в знакомую кожанку. Девушка тупо моргает, а потом делает шаг в сторону. Кожанка двигается вслед за ней, преграждая путь. Тогда Кристина делает шаг вправо. Кожанка туда же. Кристина останавливается, смотрит на блестящую молнию на куртке и думает, что ей делать. — Может, поднимешь глаза? — интересуется веселый голос. Юраю забавно! Вы только на него посмотрите. Кристине почему-то хочется возмутиться. Но она все же подчиняется и с удивлением обнаруживает, что он смотрит на нее как прежде. Тепло, так невероятно тепло, что ей хочется потянуться вперед, схватить это тепло пальцами, крепко прижать к себе. — Закрой рот, тебе не идет, — юноша веселится дальше. Кристина вспыхивает. Зубы ее клацают о зубы. Девушка мнется, заламывает фаланги, чешет висок и не знает, куда себя деть. Педрад все улыбается. — Идем, — и протягивает ей руку, — я хочу с тобой поговорить. Она лишь кивает и принимает предложенную ей ладонь. Кожа у Юрая горячая, кровь циркулирует под ней быстро, бежит по венам. Кристина сжимает его руку чуть сильнее, чем надо. Это чтобы проверить, что он настоящий, что действительно говорит с ней, что вот-вот между ними исчезнет вся недосказанность. Девушка чувствует, как невидимое давление исчезает с ее сердца. Ей легче дышится, проще живется, шире смотрится на мир. Так ведь и должно быть. В ее-то годы. Она даже забывает про войну, про все эти смерти, про море крови, про искаженные гримасой злобы и боли лица. Про Эрика. Кристина забывает и о нем. Когда на ее плечи ложится чужая куртка, девушка лишь поднимает голову. А Педрад уже толкает тяжелую дверь. Ночной воздух ударяет в самые ноздри, и Кристину на мгновение мутит. Давно не чувствовала свежего воздуха, давно он не забивал ее горло и легкие. Юрай приводит ее на крышу. Кристине хочется возразить, сказать, что сюда запрещено подниматься, но она этого не делает. К черту. Везде какие-то правила, своя иерархия, непонятные ей градации. Она так не хочет. Она хочет быть здесь и сейчас. Перехватывает чужую куртку пальцами, зачем-то вспоминает, как Эрик давал ей свою кожанку, морщится на этом моменте и ныряет в знакомое тепло, которым пропиталась вся черная ткань. — Ты не хочешь ничего мне сказать? — спрашивает юноша, садясь на парапет и ставя на камень одну ногу, сгибая ее в колене. Кристина опускается рядом, чувствует, как ветер треплет ее волосы, чистые после утреннего холодного душа. Она заправляет черную прядь за ухо, молчит некоторое время, а потом все же произносит: — Прости меня за вчерашнее. Я ужасно себя повела. Она видит, как Юрай прячет улыбку. Широкую, залихватскую, такую родную. — Но у меня были причины, — вдруг продолжает она, и он смотрит на нее серьезно, — мне больно, — шепчет девушка, не поднимая глаз. — Меня сжирает ненависть и комок противоречивых чувств. Я устала, я так устала. Еще немного и просто тресну. — Замолкает, кусает нижнюю губу, практически до самой крови. Юрай видит алую каплю. — Я ненавижу его. Я хочу его убить. Разве это нормально? Я поверила ему, как последняя дура. Я была такой идиоткой. Я… — она заикается, теряет слова, плечи ее поникают. — Прости меня за это. Пожалуйста, — тянет Кристина. Девушке кажется, что молчание длится слишком долго. Но на Педрада она почему-то боится посмотреть. Боится разочарования. Томительное незнание слаще, чем твердое нет. А потом она ощущает чужие руки на своих плечах. Ладони широкие, теплые. Юрай притягивает ее к своей груди, и она послушно приникает, слышит, как гулко бьется его сердце. Горячее, молодое, сильное. — Ты решила? — раздается откуда-то сверху, над самой ее макушкой. Девушка же зарывается носом в его футболку, насквозь пропахнувшую им самим. — Это не просто, — шепчет она. — Мне не просто. Но я решила. И это твердо, — поднимает голову, чтобы найти знакомые карие глаза. — Он искалечил меня, использовал. Я совершила ошибку. И больше я ее не повторю. И в ее голосе звучит такая уверенность, такая сила, что Юрай верит. Кристина не врет. Она и сама отлично это знает. Ложь закончилась. Не будет ее больше. Она забудет Эрика как страшный сон. Все его слова, все его прикосновения, все его поступки. Она выживет в этой войне и станет частью правильного мира. Она сама построит свою судьбу и выберет человека, с которым будет идти рука об руку всю свою жизнь. Уже выбрала. И словно в подтверждение этого чуть приподнимается, касается уголка мужского рта своими губами. Юрай улыбается и лишь крепче сжимает ее. Так правильно. И Кристина это знает. Ее жизнь была слишком на износ, слишком по грани. Она выбирала не того, любила не того, хотела не того. Кристина не лукавит. Она отлично знает, что будет вздрагивать еще долгое время при имени Эрик. Он породил в ее душе глубокие эмоции. От них не избавляются легко и просто, всего лишь по щелчку пальцев. Но Кристина знает, что постарается. Потому что с Эриком все действительно кончено. — Пошли спать, пока нас тут не застукали. Девушка стягивает со своих плеч чужую куртку и протягивает ее юноше. — Иди, я хочу еще посидеть тут немного. Юрай забирает свою кожанку, смотрит на женское лицо внимательно. — Уверена? — Да, — кивает она, - иди, все хорошо. Он окидывает ее беглым взглядом, подмечая какие-то незнакомые черты, потом разворачивается и все же уходит. Кристина слышит, как негромко закрывается за ним дверь. Она выдыхает шумно, понимая, что сердце ее дико и бешено колотится в груди. Кристине страшно поверить в правду, во все то, что она получила. Она ведь не смела надеяться, даже мечтать. Ей спирает горло от эмоций. Счастливых. Странный у них вкус, давно забытый. Она все еще чувствует тепло чужого тела, видит улыбку Юрая перед глазами. Жизнь дарит ей шанс. Тот самый нужный, необходимый шанс. Все исправить. Делать все правильно. И она так благодарна. Слишком поломанная, слишком избитая миром и одним человеком. Кристина вспоминает Эрика. Без боли. Как-то безразлично. Он врал ей, столь безбожно и бесстыдно, использовал то, что зародилось в ее душе по отношению к нему. Она ненавидит его. Он сам заработал эту ненависть. Но теперь думать о всем том, что было, гораздо проще. Потому что внутри есть выбор, то самое решение. Эрик остается в прошлом. Девушка спрыгивает с парапета на крышу, преодолевает несколько метров до двери, обхватив себя руками за плечи — становится ощутимо холодно — берется за дверь, тянет ее на себя и оказывается в темном коридоре. Свет выключен. И чего она ждала? Уж точно не иллюминации. Поздно уже. Все спят. Если ее застукают бродящей по штабу, то будут проблемы и вопросы. Кристине этого совсем не надо. Девушка старается идти тихо, ступать совсем не слышно. Преодолевает несколько лестниц, берется за металлический поручень очередной, и тут это происходит. Кристина даже не успевает взвизгнуть, как какая-то тряпка, пропитанная едким химическим веществом, закрывает ей нос и рот. Отвратительный запах забивает ей всю носоглотку. Девушка пытается отбиваться, ощущая, как кто-то чужой и незнакомый зажимает ее в железные тиски. Сознание мутнеет, уходит, уплывает, мир становится далеким и неясным. Кристина теряет сознание.