You raped my heart

Перед глазами — картинки. Красные-красные, ало-кровавые. И раскуроченная грудная клетка, и деформированное лицо, и столько крови. На полу, на диванных подушках, впитавшейся в одежду. Алая комната, алый мир. Кристина помнит. Кристина знает. Видела уже однажды, так, что сердце застряло где-то в горле. Испугалась тогда, побоялась принять. И вот теперь снова, опять, как Дамоклов меч над ее шеей, метит прямо в самое основание. Девушка ежится, глаза не поднимает. Рука ее дрожит, когда она прикасается к пульсирующим вискам. Словно отбойным молотом по ним. Бом и бом. И снова. Бом, бом, бом. Кристина дышит шумно, заглатывает воздух ртом, выпускает наружу носом. И сердце в груди. Девушка жмурится, не шевелится. Она все еще не здесь, не осязаема, не реальна. Она там, среди стертых лиц и забытых историй, среди страшных судеб и человеческого кощунства. И он там, всегда был там. Потерялся, забылся, так и не нашелся. Она отклеивает электрод от своего виска нарочито медленно, словно секунды застынут по ее глупой прихоти, чуть замедлят свой бег, дадут ей продышаться, все еще не поднимать глаз, чтобы посмотреть в его лицо. Кристина не знает, что ожидает увидеть, не знает она, что хочет сказать. Это просто где-то там, под самым горлом. Тошнота. Аж блевать тянет. И пальцы судорожно трясутся. Электрод падает куда-то вниз, летит, низвергается, как весь ее привычный и уютный мир. Кристина не знает о боли ничего. У нее ведь мать, отец и сестра. У матери руки ласковые, отец пусть и угрюмый, но рядом с ним так уверенно и защищенно, а сестра — очаровательный подросток с невыносимым юношеским максимализмом. Кристина их помнит. Так отчетливо, так ярко, словно видит каждый день, словно не оставила их за чертой родной фракции, выбирая то, о чем почти жалеет. В ее жизни так много боли и крови, вывихнутых суставов и паленого железа на языке. Кристину мутит. И багряное марево перед глазами. Эрик. Кристина все же поднимает голову. Перед ней стоит все тот же Эрик. Черный, насквозь воняющий смрадом и тьмой. Безгласый демон у ворот ада. А девушка вдруг понимает, что у нее щеки мокрые. Эмоции, колотящееся в груди сердце, так много боли и крови, этого до отупения жестокого насилия. Она не хочет так, не надо. Дети не должны расти в рассаднике насилия, молодежь не должна учиться убивать, войнами мир не строится, а власть растлевает души. У Кристины все сердце колотится, трепыхается в глотке. Она зажимает рот рукой, всхлипывает. Эрик молчит, смотрит на нее вопрошающе. И линия плеч стальная, словно балка, и вены на руках и шее дыбятся, и рот упрямо сжат, челюсть вперед выдается, и дышит он шумно. Взвинченный, злой, яреный, ярость в нем бьется, клокочет, скребет о стенки сосудов, грудь царапает. Вот он какой. Всегда таким был. Сущий зверь. Цербер. Кристина бы захохотала, да ужаса слишком много. — Эрик… Ей хватает сил на простое сочетание звуков его имени, на выдох гольный. А мужчина все смотрит и смотрит. Кристина закрывает глаза, Кристина делает шаг назад. В мозгу кроваво-красные картинки, бьют и бьют в закрытые веки, долбят. Страшная история нескольких судеб. Ей ведь теперь не забыть. Ни эту красивую женщину с локонами вольными, ни эту очаровательную девочку, ни мужчину того, холодного, скупого, злого, несчастного. Все они несчастные. Кристина бьется лопатками о стену. Ей больно. Кожу саднит. А она руку зубами закусывает. Ее тянет плакать, ныть и рыдать. И не потому, что она мямля и размазня, не потому, что в девочку играет. Потому что страшно, потому что ужас рвется наружу. На Эрика смотреть еще страшнее. Видеть его холодный, почти безразличный взгляд, слышать его шумное, рассекающее воздух дыхание. У нее сердце болит. За него. И снова. Красное. Красное. Красное. Красное. Красное. Кристина зажимает уши руками, склоняет голову, прячет подбородок где-то у себя на груди. Ей бы лица чужого не видеть. Ей бы просто подумать, выдохнуть, осмыслить, осознать, принять. А Эрик здесь. Таится, ждет. Девушка знает, что не выдержит, что взорвется, как взрываются бомбы на войне. И огонь заполыхает. Только ее огонь — эмоции. Сильные, страшные, неуправляемые. Цунами. Она не может держать их в себе, больше не умеет. Не тогда, когда их так много, когда они пожирают все ее существо. Слишком много событий, слишком густо переживаний, слишком, до самой отравы, человека напротив в ее крови. Его воспоминания, все эти страхи детства, что калейдоскопом в ее мозгу, картинками перед глазами — это перебор. Ей этого не надо. Не сейчас. Не тогда, когда ее мир на грани, когда все рушится, когда смерть зовет, когда режимы бьются. Кристина взрывается как спичка. Раз и начинает гореть. — И чего ты от меня хочешь? — говорит она, а у самой голос дрожит, и голова опущена. — Чего, Эрик?! — она орет, в сущности, не задумываясь ни о словах, ни о действиях. Есть лишь эмоции. И Кристине от них дурно. — Какую реакцию ты на это ждешь?! — почти плачет, истеричности в тоне так много, по октавам высоким прыгает. — Какую?! Ты весь извалян в крови. Ты такой черный. Ты монстр. С самого детства. Чего ты от меня хочешь? Чего? — и все же смотрит на него. С истерикой за зрачком, с болью в глотке, с паникой у самых губ. — Я не просила это показывать. Я не хотела этого знать. Я не хочу, понимаешь?! Какая же ты эгоистичная скотина! Для меня это все слишком. Тебя слишком в моей жизни! Я не хочу! Кристина не знает, как ее пальцы быстро и ловко справляются с железной щеколдой, но она просто вылетает за дверь, хлопает ею со всей силы. Со злости, из-за раздражения, из-за того, что она не знает, что ей делать. Эрик, наверное, ее о стену приложит, прямо головой, самым виском, и кровь будет капать с подбородка. Кристина ждет его шагов, стоит и ждет, считает секунды. Одна, вторая, третья, пятая, десятая. Но коридор тревожит лишь ее шумное дыхание и какие-то тонкие, будто неуместные всхлипы из глотки. И ничего. Эрик не идет за ней. Стоит там, смотрит на дверь и ничего не понимает. В груди — боль. Набухает и набухает. Девчонка сорвалась, сбежала, как глупая курица, от проблем. Эрику почти смешно. Кристина ведь права. Он — херов эгоист. И снова не оставляет ей никакого выбора. У Эрика дрожат плечи от злого смеха. У девчонки вновь нет выбора. Не то, чтобы он этого хотел. Просто так снова вышло. И выходит постоянно. Вот такой он гребаный мудак. А потом приходят мысли, шевелится разум, ворочается рассудок. И мужчина вдруг осознает, что девчонка выскочила в ночь фракции Эрудиция, туда, в один из коридоров большого здания, служащего и жилыми помещениями на самых верхних этажах, и рабочими кабинетами чуть ниже, и знакомым баром на первом этаже, и мрачной, огромной лабораторией в самом подвале. Эрик чертыхается сквозь зубы, матерится. Он отпустил эту сучку бродить по зданию одну. У него екает там, за грудиной, меж ребер. Мужчина понятия не имеет, чего боится больше: то ли того, что ее увидят, то ли того, что может увидеть она. Кристина бредет, медленно переставляя ноги. Больше в себе, чем здесь. Она смутно осознает, что мелькают стены, покрытые известкой, какие-то железные двери, блестящие холодным металлом в тусклом свете редких ночных лампочек. Пол под подошвой ее кроссовок гладкий, почти скользкий. Но девушка этого не замечает. Она приходит к своему коллапсу, пальцы в волосы запускает, ерошит их, голову сжимает. Кристина не понимает, даже не хочет понимать. У нее картинки в мозгу чередуются. Ее семья. Воспоминания Эрика. Ее семья. Воспоминания Эрика. Дикость, такая дикость. — Мам, что у нас на завтрак? — у сестры голос сонный, заходит она в кухню, широко разводя руки и зевая во весь рот. Кристина за столом усмехается, нацепляет на вилку кусочек бекона и отправляет его в рот, жует, смотрит на сестру. У той короткие волосы стоят ершом, на щеке — след от подушки. Она плюхается на стул и пододвигает к себе тарелку. Сестра похожа на мокрого котенка, такая же взъерошенная, но по-своему очаровательная. — Руки мыла? — это голос матери. Она вырастает высокой фигурой около своей дочери. — Мыла, — буркает та. Кристина же понимает, что девочка врет. Сестра этого не умеет. И сама Кристина тоже. — Марш в ванную. Сестра испаряется. Кристина улыбается. Отец тихо посмеивается, делая глоток из большой кружки кофе. Пена застревает в его усах. И он вытирает ее пальцами, пока жена не видит, распахивая окно настежь. Еще только утро, а день душный. Кристина глотает сок большими глотками. Вызывает недовольство матери этими пацанскими привычками. Младшая сестра уже сидит за столом и усиленно работает челюстями. Кристина помнит свою семью такой. Строгая, но ласковая мать, которая умеет и похвалить, и поддержать, и дать необходимый подзатыльник, и вкусно накормить. Кристина по ней скучает. По ее теплым, таким нужным ей сейчас объятиям. По родному голосу, который, кажется, умеет успокаивать одним своим звучанием. Кристина помнит отца. Уважаемый судья в ее фракции детства. Он всегда строг с окружающими людьми, но только не со своими дочерьми и женой. Кристина не помнит, чтобы он когда-либо поднимал руку, даже тогда, когда несносные выходки двух юных девочек этого требовали. В ее доме, в том самом, который она называла своим долгие шестнадцать лет, есть большой фотоальбом, напичканный фотографиями. На них такая разная она. Кристина смеется. Кристина дурачится. Кристина корчит рожи. Кристина идет в школу. Кристина успешно сдает первый экзамен. Кристина присутствует на слушании дела в отцовском суде. Кристина с сестрой. Кристина с матерью. Кристина с отцом. Везде Кристина и неизменные улыбки. Счастье хлещет с этих фотокарточек, где фигурами на глянцевой бумаге застывают люди, события и само время. И, конечно, Кристина помнит сестру. Младшая, невыносимая, озорная и бесконечно любимая. Вот хоть сейчас закрывай глаза и представляй, как она носится по комнате, как скачет, вся такая непоседливая. А в другую секунду уже задумчивая, отстраненно и какая-то неуместно застенчивая. Сущий подросток. Такая же, какой совсем недавно была сама Кристина. Только она теперь уже взрослая. И дело не в цифрах. Дело в том, что она уже видела, что еще увидит. Теперь у нее в душе — война, под ногтями — кровь, на лице — звериный оскал. Теперь Кристина совсем иная. Но ее память все еще хранит прошлую жизнь, где были родные, была любовь, было счастье. И Кристина, наивная такая, все еще надеется, что эти картины можно повторить. Но Эрик из ее мира должен исчезнуть. Эрик — это все то, что разрушает ее. День за днем, ночь за ночью. А она, глупая, неимоверно, невероятно глупая, тянется к нему. Зачем? Кристина не знает. И даже сейчас, с раскуроченной грудной клеткой маленькой девочки перед глазами, со следами побоев на лице красивой женщины, с неправильной, неверной и ложной семьей, девушка понимает, что вязнет лишь сильнее. Нельзя простить Эрику его жестокость. Но нельзя и не понять, почему все так. Не ясно лишь одно: почему люди — такие звери, почему дети растут среди уродства, превращаясь в покалеченных мужчин и женщин. И она помнит его глаза. Холодные, стальные, серые. И осознание в них. Эрик знает, что потерян для мира. Знает, но живет. Всех марает. Ее пачкает. А она так устала сопротивляться. Путается. Спотыкается. Масти тасует. Голову задирает. И свет маленькой точкой в самом верху. И болото. Болото эмоций, мыслей, чувств. Все такая херня. Жизнь — херня. И будет лишь хуже. Рядом с этим человеком, в его прошлом, в его настоящем, в его будущем. Кристина знает. Поток образов из слов в голове обрывается, когда девушка совершенно неожиданно оказывается в очередном коридоре. Кристина моргает. Раз. Два. Картинка проясняется. Расплывчатые силуэты уступают место реальным фигурам. Коридор пустой. За ее спиной черный зев клубящейся тьмы и почти нет электрических лампочек. Лишь поражающая своей стерильностью белизна стен. Перед девушкой — железная дверь. На ней мигает какая-то черная точка. Кристина приглядывается — дверь приоткрыта. Электронный замок мигает еще чаще. Видимо, кто-то вышел. Кристина вертит головой. Слева — голая стена. Справа — еще одна дверь и совершенно обычная табличка, оповещающая, что здесь находится санузел и туалет. Девушка слышит характерный звук сливаемой воды, понимает, что ручка двери вот-вот повернется, и практически не думает. В два легких шага Кристина скользит за железную дверь, тихо бежит вперед, петляя коридорами, как можно осторожнее и аккуратнее, оказывается в каком-то огромном зале и прячется под ближайший стол. Она сидит тихо, словно мышка. Слушает, как в груди бьется сердце, как шумит кровь в висках. Кристина вдруг вспоминает, что она находится во фракции Эрудиция, что, руководствуясь эмоциями, сбежала от единственного человека, который, по иронии, не иначе, служит ей хоть какой-то защитой здесь, в стане врага. Но Эрика нет рядом, и она совершенно неизвестно где. Одна. Среди чужеродных стен и неприветливых людей. Кристина сидит под столом около десяти или пятнадцати минут. Пока не затекают все мышцы, обтянутые кожей, пока не начинают скулить и ныть, прося тело распрямиться, будто пружина. Девушка терпит, сцепляет зубы и снова терпит. Кристина сообразительная. Она быстро понимает, что миновала пункт охраны у самого входа, что, скорее всего, забрела в какое-то секретное место. Металлический стол наводит ее на мысли о лаборатории. Через три минуты Кристина выбирается из-под него. Она осматривается, замечает красный огонек мигающей камеры видеонаблюдения и тут же пригибается. Осторожно выглядывает, понимая, что камера направлена в иную сторону. Кристина видит еще карминовые точки, разбросанные по всему помещению. Они смотрятся как зрачки чумного зверья, и девушка ведет плечом — не по себе. Кристина быстро соображает, что этот зал — большая лаборатория. Она видит выключенные мониторы компьютеров, огромные интерактивные доски, провода, впивающиеся в стену, как хищные щупальца морского гада, вытянутые столы, какие-то колбы за перегородками или спрятанные в навесных шкафах. Ее внимание привлекает прозрачное вещество, всем своим видом напоминающее обычную ключевую воду. Но вряд ли это так. Кристина смотрит на него с подозрением. Это вещество — единственное, что здесь есть. Все остальные колбы и пробирки девственно пусты. Девушка натыкается глазами на бумаги. В ночной темноте можно различить лишь белые листы формата A4, но не то, что на них написано. Даже очертаний букв не видно. Бумаги рядом с колбой, наполненной прозрачным веществом, кажутся Кристине важными. Почему — девушка не знает. Просто важными. Кристина выдвигает ящики стола. Один. Листы белой бумаги, пачки ручек, линейки и простые карандаши, степлер, тетради. Второй. Плотный картон и больше ничего. Третий. Дырокол, коробки с клеем и ластиками, а потом фонарик. Девушка чуть не подпрыгивает на месте, радуясь такой удаче. И ладони потеют. Кристина напоминает себе, что она находится в самом сердце Эрудиции, в стане врага, что она там, где быть ей не следует, копается в том, в чем копаться не стоит. Кристина шумно сглатывает и включает фонарь. Луч света прорезает густую тьму, словно меч, рубящий податливую плоть. Девушка жмурится, опасливо смотрит по сторонам и склоняется над бумагами. Буквы скачут перед глазами. Кристина читает и толком понять ничего не может. На листах с совершеннейшим официозом напечатана простая информация. Прозрачное вещество, окрещенное объектом А, даже не носящее названия, употребляется двумя способами. Первый. Его можно добавлять в любые продукты питания и воду в количестве нескольких миллилитров. Второй. Объект А можно довести до газообразного состояния и распылять в воздухе. И так, и так вещество будет попадать в организм. Через нос или рот. Кристина моргает, хмурится. Что это такое? Зачем? Следует глазами по тексту далее и чуть не давится воздухом. Объект А, прозрачное вещество в колбе, программирует человека на определенную идею с помощью образов через сны. Всем подопытным, на которых объект А тестировался, снился один и тот же сон и, спустя две недели, шел результат. Подопытные верили в то, что им навязывали, полагали, что сами так считают, не замечали подвоха. Джанин Мэттьюс — такая сука, бесчеловечная тварь. Кристина выдыхает. Громко и шумно, опускает голову, силится не заорать. Не трудно понять, как это опасное вещество лидер Эрудиции способна использовать. С его помощью она может зомбировать, навязывать собственные идеи, себя в качестве единственного лидера. Тут даже война не нужна. Это обман, ломаное людское сознание. И все так отвратительно, так ужасно. Латентные роботы — вот кто люди для Мэттьюс. Кристина дышит шумно, а потом вдруг зажимает рот рукой и отшатывается. Кто знает, что за информацию хранит это вещество сейчас. Кристина не хочет им дышать. Нет. А потом это происходит. — Руки вверх! Голос мужской, громкий. Фонарь падает на пол с грохотом, лампа бьется, и помещение погружается во тьму. Вспыхивает яркий свет. Кристина ведет головой, щурится. Ей требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что свет исходит от фонаря, прикрепленного к автомату охранника. Кристина не сомневается, что это именно охранник, который должен был сидеть на контрольно-пропускном пункте, когда она сюда проскользнула. Вон какой разворот плеч, и голос такой уверенный. Девушка соображает лихорадочно. Медленно поднимает руки вверх. А мозг работает быстро, словно компьютер Эрудитов. Конечно, она дура. Не стоило светить фонариком в темноте. Вот к чему это привело. Ее заметили. Кристине страшно даже представить, что с ней могут сделать здесь. Пытать, как Бесстрашную, ставить опыты, как на человеке, или просто убить забавы ради. Кристина обладает важной информацией. Она должна выжить. Расклад простой. Мир страшен, чужд, дик и настолько уродлив, что остается быть лишь монстром. Кристина хочет жить. Решение просто. Она должна убить. Наверное, это все Эрик. В каждом ее движении, в том, как она смазанной молнией бросается к охраннику, так быстро, что мужчина торопеет. Удар приходится куда-то в горло противника, так, что он делает несколько шагов назад, сгибается пополам, а она бьет коленом в самое лицо. Конечно, Кристина глупа, фатально героична. Конечно, ее ловят, скручивают руки, а она истерично бьет. Дуло автомата упирается ей в висок. Холодное такое, вжимается в ее кожу, след оставляет. На пол летят стеклянные колбы — бьются на осколки, мнется бумага под двумя сцепленными телами, под этими молотящими руками, какая-то канцелярия. Все на пол. С таким грохотом, что Кристине кажется, что проснется вся фракция. Девушка пытается отбиваться, извивается как змея. — Не дергайся, сука, а то мозги твои по столу размажу. И она замирает, возможно, лишь сейчас осознавая, в каком положении оказывается. Дуло автомата, упирающееся в ее голову, колотящееся сердце в самой груди, чужое грузное тело, давящее на нее всем весом, хруст шариковых ручек под затылком, их острые стержни, впивающийся в спину, разломанная клавиатура персонального компьютера на полу. Кристина дышит шумно. Вдох. Выдох. И снова. Вдох. Выдох. Это как игра в кошки мышки. Только со смертью. С войной. И хрипы из горла. — Мэттьюс будет рада, что попалась Бесстрашная. Да еще в лаборатории. Вставай. И не рыпайся. Кристина не знает, как охранник понял, из какой она фракции. Татуировки, наверное, черными кляксами застывшие на ее коже в ярком свете фонарика. Кристина лишь знает, что надо действовать быстро. Если она хочет жить, само собой. Иного выхода у нее нет. Бесстрашие научило ее кое-чему. Может, не миру, а гнили, но уже совершенно точно эта фракция научила ее драться. С остервенением, на которое способна ее хрупкая фигура, с какой-то затаенной яростью. Девушка хватает шариковую ручку быстро. Пластиковый футляр прозрачный, стержень с синей пастой. И в самый глаз острием. Ручка входит в глазное яблоко с хлюпающим звуком. По пальцам Кристины тут же начинает бежать какая-то жижа. Девушка руку отдергивает. Охранник вопит. Автомат с грохотом падает куда-то на пол. Мужчина прижимает обе руки к лицу, и ладони его тут же становятся багряными от крови. Кристина не думает долго. Она хватает со стола вторую ручку и всаживает ее в шею охраннику, прямо в одну из артерий. Кровь заливает Кристине лицо и одежду. Сердце колотится о стенки грудной клетки с огромной силой. Все перед глазами плывет, путается. И кровь на полу, и затихающий мужчина, и вся эта багряная жижа, булькающая у его рта, и автомат, заряженный патронами, и мигающие красные глаза видеокамер. Мир превращается в одну сплошную какофонию. А в голове гудит. Кристина медленно оседает на пол, силясь осознать. Она убила. Убила человека. Она хотела убить. Она желала убить. И она это сделала. Кристина никогда раньше не убивала. Теперь Кристина — убийца.