You raped my heart

После инициации их селят в гораздо более свободные и просторные спальни. Потолки тут выше, и стены не столь скучны, матрацы в кроватях не выпирают острыми пружинами, и девчонок и мальчишек разделяют. Последнее особенно нравится Кристине. Она не обладает ложной скромностью, не краснеет, чуть что, но ей не нравится эта абсолютная вседозволенность разглядывания, которая неизменно сопровождает всех в одной единственной общей спальне. В том, чтобы быть полноправной Бесстрашной, масса плюсов. И Кристина ими пользуется. Это и сумасбродные поступки вроде катания с крыши, за которые тебя лишь одобрительно хлопают по плечу, и некоторое назидательное отношение к желторотым юнцам, всем этим несмышленым неофитам, которые вдруг решили стать частью фракции огня. Кристина как-то забывает о том, что сама еще месяцы назад была таковой. Подобные вещи быстро стираются из памяти. Нравится наслаждаться властью, возможностями, собственной силой. У Кристины хорошее настроение, смех в глотке и полное неведение о будущем, которое нависает сгущающимися, словно чернила, тучами. А еще тренировки неофитов и инициируемых отличаются от тренировок настоящих Бесстрашных. Девушка называет себя наивной. Она ведь полагала, что будет легче, не так изнуряюще, не столь на износ. Ошибалась. Совершенно бесстыдно и глупо ошибалась. Тренировки полноправных членов фракции Бесстрашие, солдат — это такие игры в кошки-мышки с собственной выносливостью и моральной силой. У Кристины болит все тело, и ладони дрожат от перенапряжения — это мышцы в руках вибрируют, колотит их мелкой судорогой. Девушка вдыхает и выдыхает. Вот так. Рукопашный бой — не ее. Зато она хороша в стрельбе, чертовски, просто до одури хороша в стрельбе. Трис смотрит на нее с легкой завистью, стреляет и снова мажет мимо мишени. — Мазила, — смеется Юрай. Трис корчит рожу, закатывает глаза и утыкается лбом в плечо Кристины. Подруга приобнимает Приор, похлопывает ладонью по спине. — Не все у всех получается. Я вон совсем не умею драться. — Я тоже, — стонет Трис, швыряет автомат на железный стол, — я устала. Чертовски устала. Адовая фракция. — Есть такое, — усмехается Кристина. — Но тебе все равно здесь нравится. Я знаю. — Девчонки, — в разговор встревает Юрай. Он кладет свое оружие и садится на одну из скамеек, стоящих вдоль стены. Упирается локтями в расставленные колени, трет ладонью шею, осматривается по сторонам, отмечая, что они в зале почти что одни, если не считать двух совсем взрослых Бесстрашных. — Идите сюда, — подзывает он их одним движением губ. Трис и Кристина переглядываются. Не в характере младшего Педрада темнить, вести себя тихо и шушукаться по углам. Они садятся на всю ту же скамейку по обе стороны от юноши. У Юрая на лбу складка, и взгляд карих глаз озабоченный. — Юрай? — Кристина чуть наклоняется к нему, касается его руки своими пальцами. Легкое электричество тепла ударяет по ее кисти, течет по венам вместо крови. Педрад же снова чешет затылок. — Вы бы смогли убить? — вдруг спрашивает он. — Я знаю, что у нас фракция солдат. Что нас учат сражаться, а это подразумевает убийство. На войне или во время операции, или в качестве самозащиты. Но вы бы смогли? Кристина кусает нижнюю губу, хмурится. Трис проводит пальцами по волосам, внимательно смотрит на юношу и задает вопрос, родившийся и в сознании ее подруги: — Почему ты об этом спрашиваешь? Юрай усмехается. Не в его стиле совсем. У Юрая добрая улыбка и лукавый взгляд, знающий, вот-вот и начнет подтрунивать, сыпать остротами. Тот еще балагур. Этот Педрад же серьезный и озабоченный невеселыми мыслями. — Эдвард, — говорит он. — Мы были на задании, у стены. Патрулирование периметра. Сами знаете. Там были афракционеры. Далеко достаточно от центра города, где они в основном кучкуются. Эдвард говорит, что это была самооборона, что на него напали. Но я видел тело. Убийство было совершено зверское. Несколько колотых ран в груди, шее и на лице. — У Юрая дергается нога, пятка отбивает такт по камню пола. — Но лидеры ему верят. Макс-то так точно. А меня это напрягает. Я знаю, что смогу убить. Но не так. Не так жестоко. Трис Приор ведет пальцами по бровям, вновь хмурится, смотрит куда-то на стену, на самый черный камень. — Я думаю, что мы все меняемся, — произносит девушка. — И думаю, что когда настанет момент, мы все сможем убить. Ведь к этому нас и готовили и продолжают готовить, не так ли? Кристина вспоминает тот случай невзначай. Он всплывает в ее мозгу обрывочными картинками, размытыми образами: напряженным лицом Юрая, выстрелами Трис мимо мишени, собственной усталостью от бесконечных тренировок и мокрой от пота челкой, падающей на лоб. Тот мир — такой далекий, такой зыбкий, такой ирреальный. Ей кажется, что все это было так давно, или вообще никогда не происходило. Словно это она сама себе все придумала, прожила в своей голове и все никак не хочет возвращаться в опостылевшую реальность, где кровь, боль, война и смерть. Кристина замарывается все сильнее и сильнее. Еще чуть-чуть и никогда не отмоется. Юрай Педрад был прав тогда. Его волнение было не пустым. Тогда еще можно было задуматься о знаках, что подавал Эдвард, о его скрытой, латентной жестокости. Но кто об этом думал тогда? Действительно, всего лишь самозащита. Разговоры, пустые разговоры, слова и ветер. И Трис была права. Трис была права больше остальных. Люди — они звери. Прикрываются масками добродетели и благочестия, натягивают на лица пластмассовые улыбки, чинно вышагивают по улицам гниющего мира и старательно не замечают вонь собственных душ. Вот оно как. История не любит сослагательного наклонения. Всех этих многочисленных если бы. На жестокость Эдварда никто не обратил внимания, на безумие Уилла — тем более. А она пропустила, в какой момент пришла к луже чужой крови, сотворенной собственными руками. У Кристины ладони дрожат, бьет их крупная дрожь. Она прижимает их к лицу и оставляет багряные разводы на смуглой коже. Сгустки крови липнут к ее ресницам, мешают моргать, она чувствует запах, заполняющий рот, ударяющий в носоглотку. Девушка сгибается пополам, и ее рвет, выворачивает наизнанку. Убивать страшно, несмотря на всю подготовку. У охранника глаза широко раскрытые, стеклянные, будто из хрусталя сделанные. У Кристины вздрагивают плечи. Господи, пожалуйста, заберите меня отсюда. Кто-нибудь. Пожалуйста. Ей страшно, и тошно, и такой мандраж, настоящий тремор где-то глубоко. Она никогда не хотела ничего из этого. Никогда. И сейчас не хочет. Только вот поздно жалеть. Девушка закидывает голову, бьется о бок деревянного стола затылком, до боли. Она жмурится, пока перед глазами не начинают порхать яркие точки, похожие на звезды на ночном небе. Кристина всхлипывает. Ей страшно от того, что творит она сама. И становится так холодно, так пусто, так одиноко. Она вспоминает дом. Не Яму, нет, свой настоящий дом. Может, несколько лишенный тепла и уюта, но такая уж у них была фракция. Но то место она всегда могла звать домом. Кристину трясет. Ей надо успокоиться, начать мыслить рационально, включить рассудок и понять, что надо уходить, сбегать с места преступления, как можно дальше от хладного трупа незнакомого мужчины, который, в сущности, не желал ей зла, а просто выполнял свою работу. Но девушка не может подняться на ноги. И хочется закрыться от всего мира, рефлексировать где-то глубоко внутри. Кристине почему-то кажется, что она не сможет пережить. Не чужую кровь на собственных руках. — Вот же блять! Кристина поворачивает голову, встречая яркий свет фонарика в глаза. И все покрывает белым. Девушка лишь слабо вскидывает руку, щурится. — У тебя мозги вконец отказали? Эрик ругается. Эрик ярится. Эрик злится. Она чувствует, как помещение начинает набухать его палеными эмоциями, воздух будто вибрирует ими, и что-то ядовитое вцепляется в каждую пору на коже. Кристина вдруг громко всхлипывает, закусывает зубами запястье, но рыдания рвутся наружу. Она устала. Она больше не может. Хватит! Ей хочется заорать это во все горло. Мужчина же обходит лужу крови и резко дергает девушку за руку наверх, заставляя выпрямиться на ватных ногах. Он сжимает ее запястье с такой силой, что кожа практически растворяется в кости, заглядывает в ее лицо с кровавыми разводами по щекам, с влажными глазами и опухшим носом. — Почему же ты такая тупая, а? — он встряхивает ее, как тряпичную куклу. — Ебанутая! Вот что теперь с этим делать, а? — и его лицо так близко, и он шипит, так, что девушка вздрагивает. — Еще раз, только раз, посмеешь бродить одна, я переломаю тебе кости в ноге. И сделаю это с наслаждением. — Он угрожает ей с ужасающим спокойствием в голосе и тоне. Кристина же снова всхлипывает, и вдруг совершает то, от чего Эрик на мгновение теряется. Она руки вытягивает, пальцами вцепляется в его кожанку, пачкает ткань склизкой кровью убитого охранника. — Пожалуйста… — выдыхает она. — Пожалуйста… — Ты меня слышала? — повторяет Эрик, явно пытаясь отстраниться, сдернуть ее руки. Она вцепляется в его куртку мертвой хваткой. И начинает рыдать. Мужчина торопеет. Смотрит на тонкую фигурку сверху вниз, хмурит брови, а она плачет, склоняется ниже, так, что ее темная макушка практически утыкается ему в грудь. Девчонка убила. Девчонка ломается. И что прикажете с ней делать? Кристина рыдает. Эрик смотрит на труп, оценивает всю ситуацию. Женские пальцы сжимают его кожанку лишь сильнее, макушка головы касается его твердых мышц груди. — Хватит, — произносит он и отдирает девичьи пальцы — накрывает своими ладонями ее маленькие и аккуратные, заставляет расцепить напряженные фаланги и выпустить ткань. Кристина же вцепляется в его руки. Намертво. Скользит по коже ногтями, оставляет алые полосы. — Отпустила меня, — цедит Эрик. И она вся сжимается. Мужчина кривится. Будто ударил ее. Он подцепляет ногой стул за одну из ножек и подтягивает его к девушке. — Сядь, — давит на ее плечи. — И сиди тихо. И не смей никуда идти. Того дерьма, что ты натворила, хватит с лихвой. Поняла? Кристина лишь прячет лицо в ладонях. Измазанных в крови, соплях и слюнях. Ей плохо. И Эрик это понимает. Ей тошно и больно. Тепличное растение, хорошенькая, домашняя, послушная девочка. И на какой черт полезла в этот мир? Тут ведь кровь, убийства и грязь жизни, тут ломают кости и выкручивают суставы, здесь боль принимают за наслаждение. Вот такой этот мир. Сидела бы в своей правильной до отупения фракции и никогда бы не брала в руки оружия. Было бы лучше. Дура. Он же говорил. Мужчина оставляет девушку в лаборатории, а сам идет на контрольно-пропускной пункт, нажимает кнопку связи, слушает шум в наушниках, а затем сообщает, что во время патрулирования был обнаружен труп в одной из нижних лабораторий. Неизвестный проник в помещение, убил охранника и скрылся. Эрик заканчивает говорить, нажимает на кнопку, обрывающую связь, и возвращается в саму лабораторию. Он знает, что у них есть несколько минут, чтобы убраться отсюда. — Чем ты его убила? Кристина не реагирует. Сидит на стуле, вцепившись в его сидение пальцами — вон как костяшки побелели — бормочет себе что-то под нос. Кажется, похоже на слово «пожалуйста». Эрик лишь сцепляет зубы и выдыхает. Он оказывается прямо перед лицом девушки, обхватывает его обеими ладонями, крепко, может даже больно, заставляет посмотреть на себя, прямо в серые глаза. — Чем. Ты. Его. Убила? Взгляд у нее на мгновение проясняется, все тело схватывает судорожный спазм. Она вздрагивает так сильно, что отдача приходится в мужские ладони. Эрик вдруг застывает на мгновение. Фрэнк ломал Алису страшно и люто, приучил его самого не уважать женщин, считать их за мусор и хлам. И мнение он свое не меняет, но смотреть на ее страдание ему почти неприятно. Ее слишком колотит и трясет. — Там… — выдавливает Кристина. — В теле… В нем… Эрик лишь качает головой. — Зря ты перешла в Бесстрашие. Когда он встает, на щеках Кристины остается след его ладоней. Теплых, слегка шершавых, с мозолями от постоянного обращения с оружием, с легкими шрамами, полученными во время боевых операций или тренировок. Девушка прижимает руки к лицу, сохраняет внезапно подаренное тепло. Глупо все это так. А она устала. Невыразимо, невыносимо устала. И мир ее ярко-красный. Эрик же светит фонарем на труп, видит две вколотые в него шариковые ручки. Одна в глазу, другая — в шее. Во девка дает. Он достает тряпку из кармана штанов, аккуратно вытирает каждую из ручек, убирая следы пальцев Кристины. — Что ты еще трогала? — спрашивает, вставая на ноги и разворачиваясь. — Говори. И живо. Кристина молчит, сопит через нос, открывает рот, шумно дышит. У девчонки шок. Все никак не пройдет. — Послушай меня внимательно. Если мы не уберемся отсюда через три минуты, то тебя найдут. Как думаешь, что с тобой сотворит эта сука из Эрудиции? — Кристина поднимает на него глаза. Огромные, слишком огромные на бледном, заплаканном лице. — Говори. Все, что трогала здесь. — Стол, — набирает в грудь воздуха. — У тебя за спиной. Бумаги. Выдвижные ящики. Фонарик. Эрик молчит, сметая следы девичьих пальцев с каждого предмета. Он не удивлен, что она все это прочитала и просмотрела. Наоборот, было бы странно, забрести в эту лабораторию и не сделать ничего из этого. Тут же просто кладезь информации. Мужчина как-то отстраненно подмечает, что ему плевать на то, что видела девчонка. Просто плевать. По хуй. Это ведь дела Мэттьюс. Не его. У них остается всего минута, когда Эрик аккуратно обходит лужу крови, попутно засовывая в карман штанов тряпку, равняется с Кристиной, наклоняется и подхватывает ее на руки. Легко и невесомо, словно девушка ничего не весит. Кристина лишь пискает, прижимает к себе локти, напрягается. Эрик усмехается. Он уже таскал эту дуру на руках. Было как-то дело. Вела она себя также, будто он съест ее прямо здесь и сейчас, еще и кости обглодает. Эрик думает, что она до самого последнего лестничного пролета так и будет держать руки в кулаках да не расцеплять зубы. Но Кристина почему-то роняет голову на его плечо. Он краем глаза замечает, что его кожанка пачкается кровью и слезами. Ну сколько можно ныть, мать вашу? Ну убила. Ну к черту. Подох этот ублюдок. Баста. Эрик злится, пинает ногой дверь собственной квартиры, захлопывает ее с не меньшим грохотом. Мужчина оставляет Кристину в ее почти домашней камере, на кровати с черным бельем, все еще с подрагивающей нижней губой, но уже без истерик в горле и страха в глазах. Фаланги ее впиваются в матрац, и девушка губы облизывает. — Скорее всего, Мэттьюс устроит обыск. Сиди тихо. Как мышь. Поняла? Эту дверь они в любом случае не обнаружат. Мозгов не хватит. Он оставляет ее одну, смотрящую в схождение плит на каменном полу, на весь этот странный узор. У Кристины зудит кожа. Особенно горят те места, где ее касался Эрик. Плечо, которым она к нему прижималась, бок, которым она ощущала тепло его мощного, тренированного тела, висок, которым она чувствовала выпирающую кость его твердого плеча даже сквозь плотную ткань кожанки. У Кристины в голове — калейдоскоп образов и картинок, в груди — месиво ощущений. Она разрывается. Ее рвет на части. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ей бы встать, пойти в ванную комнату, залезть в алюминиевую ванну и смыть с себя чужую кровь, стереть весь этот запах убийства и разлагающейся плоти, отодрать вместе с кожей, до мяса, до костей. Кристина сжимается на краю кровати и роняет голову на свои колени. Эрик же за стеной быстро стягивает с себя одежду, пропитанную кровью, ищет зажигалку и поджигает материю прямо тут, в раковине. Ткань сгорает быстро. Он надевает чистые вещи, сует в карман кожанки сигареты и зажигалку, а потом оставляет свою квартиру. Обыск всего здания должен быть быстрым. Ему просто надо присутствовать в кабинете Джанин Мэттьюс, послушать ее истеричные вопли, словить глазами хмурый взгляд Макса, увидеть еще пару-тройку безымянных и совершенно не интересующих его лиц. Сделать вид, что ему все это важно. Лениво развалиться в дорогом кожаном кресле, который стоит в кабинете лидера фракции Эрудиция. И желательно не думать о девчонке. Кристина. Мать вашу. Блять. Это же надо было постараться устроить такое. Конечно, он сам виноват. Выпустил девчонку, одну, туда, на волю. Молодец, башку сам себе так скоро отвинтит. Эрик фыркает. Эрик ведет головой. И убила же. Эрик почти улыбается. Ушлая стала. Но последствий все равно боится. Не сможет она так жить, лучше бы и не лезла. Эрик втягивает воздух носом. Странно переживать за нее. Хотя нет, не то слово. Ему просто нужно и все. Нужно, чтобы с этой тонкой, как палка, дурой все было хорошо. Если она ревет, то только из-за него. Если на ней кровь, то только из-за него. Если у нее шок, то только из-за него. И никак иначе. Он должен марать ее в крови, грязи, боли, собственной блевотине. Он и никто другой. Другого он просто убьет, взведет курок и выстрелит. Ебанутые желания. Эрик знает. Вращается в кожаном кресле в кабинете Мэттьюс, пялится в окно. — Эрик! – о! Мэттьюс визжит. — Ты меня слышишь? Нет, сука, я тебя не слышу. Мужчина голову поворачивает, хмурый взгляд на Джанин Мэттьюс вскидывает. — Почему ты сегодня патрулировал здание? — Потому что захотел, — отвечает он и снова закидывает голову на спинку кресла. — Потому что захотел? — цедит, трясет, дрожь лютой ярости бьет. – Ты, — начинает она тихо, так тихо, будто змея шипит. Королевская кобра. — Будешь меня слушать. И подчиняться приказам. Понял?! — истерично, аж со слюной изо рта. Бабенка совсем с катушек слетает. Эрик вращается в кресле, криво ухмыляется, но все же покорно произносит: — Да, мэм. И такая издевка, такая издевка. — Выметайся. К Джанин Мэттьюс возвращается самообладание. Лицо ее становится спокойным, черты разглаживаются, лишь глаза выдают все те лихие эмоции, что полыхают глубоко внутри. Она нервно проводит рукой по волосам и падает в свое офисное кресло. Макс смотрит на Эрика неодобрительно. Тот насмешливо салютует своему учителю, другу, наставнику и лидеру. Рано или поздно все это не сойдет ему с рук. Эрик знает. Эрик уверен. Он мало кого уважает в этом мире. Мэттьюс никогда не жаловал. Но сейчас переходит все дозволенные границы, словно крышу срывает. Эрик дает себе обещание следить за собой. Пока девчонка здесь, стоит поостеречься. Обыск, конечно, был быстрым. Он осматривает свою квартиру беглым взглядом. Вещи почти не тронули. Мужчина смотрит на часы. Да, быстрым, очень быстрым, живо они тут все прочесали. Но его тайную комнату так и не нашли. Эрик усмехается. Еще бы. Он рос в Эрудиции, воспитывался в Бесстрашии, с кровью на руках всю жизнь — он умеет прятать вещи и людей, в том числе и двери. Всего лишь маленькая хитрость с материальной голограммой — новая разработка Эрудитов, которая пришлась очень кстати. Когда мужчина заходит в комнату, девчонка все еще продолжает сидеть на кровати, на самом краю. Молчит. Эрик хмурится. Она вообще дышит там? Он подходит, трогает ее за плечо, и Кристина едва поднимает голову. Она похожа на труп, вылезший из земли. Тело рвется к жизни, но неизменно продолжает разлагаться. Глаза все красные, щеки и нос опухли, губы искусаны до бордовых рубцов. На лице, шее и руках засохшая кровь, и вся одежда ею пропитана. И, кажется, девчонку все еще колотит. Она сидит, теребит пальцами ткань футболки, молчит, взгляд отводит. Эрик тоже решает не говорить. Когда они сцепляются языками, то ничего хорошего из этого не выходит. В нем сейчас слишком много ярости и злости. Словами подавится. Мужчина берет ее на руки. Кристина пискает. Слабо так, совсем по-мышинному. Плечом открывает дверь ванной комнаты, сажает девушку на холодный кафель душевой кабины в одежде. Сжимает челюсть, и желваки под кожей перекатываются. Эрик не смотрит на Кристину. Не стоит. Либо ударит, либо матом пошлет. Она сама подтягивает к своей груди колени, обнимает их руками. Ждет чего-то. Вода падает сверху теплым потоком прямо на голову девушке. Одежда тут же намокает. Грязные разводы чужой крови размазываются по коже. — Я не буду тебя мыть. Кристина лишь жмет плечами. Эрик чертыхается сквозь зубы. — Ты серьезно? Вдох сквозь сжатую линию рта. Выдох носом. Девчонка перед ним не живая. Мертвая. Дышит, даже говорить может, но не живет. Эрик закатывает глаза, снова бросает какое-то матерное слово. Смотрит на Кристину. Когда он наклоняется, вода попадает на его затылок, теплые струи пробираются прямо за шиворот кожаной куртки. Эрик едва грубо задирает ее лицо, так, чтобы было удобнее, и целует. Просто берет и прижимается своим ртом к ее губам. Сначала девчонка не реагирует, но потом распахивает глаза, и рот ее каменеет. Проходит секунда, другая, и вдруг губы ее приоткрываются. Язык скользит внутрь, ладони сжимают лицо сильнее. Жарко, мокро, тесно, горячо. Там. Внутри. Эрик вдруг припадает на одно колено, ощущая, как грузнеет одежда, но ото рта Кристины не отрывается. А девчонка всхлипывает. То ли протест, то ли звук боли, то ли наслаждение. Дрожит. Сжимается. А Эрик въедается в ее рот, совершенно неожиданно для себя дуреет от мякоти девичьих губ, от ощущений ее юркого язычка и этих тихих, будоражащих полувздохов-полувсхлипов. У Эрика срывает тормоза, когда вместо того, чтобы надавить своими маленькими ладонями на его твердую грудь, девчонка вдруг обнимает его за шею. И вот он чувствует ее соски сквозь ткань, и этот запах. Кровь оставляет разводы на коже, одежда тяжелеет. Кристина снова всхлипывает. Тонко, тихо. Это просто охереть. Он рычит, звереет, пугает ее. На кой-черт он вообще ее поцеловал? Имбецил. Эрик сжимает челюсть. Эрик отстраняется. — Очнулась? — иронично, едва насмешливо, даже жестоко. А она сжимает его куртку, и кожанка скользит в тонких, изломанных пальцах. Не отпускает. Двинуться. Не отпускает. — Еще хочешь? Она кивает. — Ну и дура же ты, — говорит он, вновь склоняясь к ее лицу. — Я же тебя трахну, засажу так глубоко, что ходить не сможешь. Тебе оно надо? Эрик чувствует ее губы. Искусанные, окровавленные, неестественно напряженные. У мертвой девочки мертвый рот. А он, как гребаный принц, оживляет ее. Пафосные сказки. У Кристины что-то хрустит в позвоночнике, когда мужчина прижимает ее всем своим телом к стене, обитой кафелем. Кажется, это край.