История одного омеги

***

— Раз. Два. Три… Рука вверх. Взмах. Приседание… — Раз. Два. Три… Поворот. Снова взмах рукой. Как же я ненавижу эти скучные, унылые уроки танцев: изящные движения и лёгкость поступи, которые скрупулёзно оттачиваются годами; гибкость и грациозность, которыми меня полностью обделила природа. Танцы я не любил всегда, наверное, с рождения, и еще большее отвращение я стал питать к ним, когда в возрасте двух лет меня привели в тренировочный зал и познакомили с омегой Феем, бывшим на тот момент лучшим учителем нашего клана. — Прогнись глубже, — даёт указание чётким голосом. — Ты как полено! — рассерженно сдвигает брови, и мою спину пронзает неприятная боль. Вот так всегда — стоит мне прогнуться не так хорошо, как он бьёт меня своей чертовой палкой. Я недовольно кривлю лицо, но подчиняюсь его воле. Отвожу ногу в сторону, прогибаюсь в пояснице, подбородком тянусь к потолку. — Следи за мимикой! Что за жалкое выражение?! — Снова удар палкой, будто пчела ужалила. И какое, по его мнению, у меня должно быть лицо, если он бьёт меня своей тростью?! — Раз. Два. Три… слушай ритм, — будто монеты, чеканит ненавистные мне слова. Руки вверх, спина прямая, ноги напряжены, изящно взмахиваю веером, и… — Блядь! — не выдерживаю я, в десятый раз за день роняя на пол это дьявольское приспособление, именуемое веером, и снова получаю тростью, в этот раз по голове. — Высокородные омеги так не выражаются! — Обходит меня, становясь сзади. — Ты слишком напряжён. Танец — это страсть, это огонь. Ты должен почувствовать его ритм, жить по его законам… Началась… долгая и нудная песня. А мне, между прочим, ой как скучно! Мельком смотрю на часы и разочарованно вздыхаю: танцами мне положено заниматься две четверти дня с небольшими перерывами. Наука движения даётся тяжелее всего; тело у меня, конечно, изящное, стройное, но ритм я не чувствую, обделила меня природа художественными талантами: рисовать и петь не умею, музицирую из рук вон плохо, а танцы — вообще страшное дело! Вот только папа считает, что я мало уделяю времени своим занятиям, поэтому и танцую так скверно. Говорит, у меня не получается из-за лени и нежелания. Все омеги рождаются с умением танцевать. У них в крови нежные ужимки, очаровательные движения, соблазнительные па. Голос любого омеги — музыка, завораживающая слух. А если ко всему прибавить очаровательную, прекрасную внешность и хрупкую фигуру — пред ваши очи предстанет одно из самых грациознейших существ. Омега — украшение спальни Господина, услада его ушей, спокойствие его души. Вот только… либо я с изъяном родился, либо звёзды в день моего рождения не тем ракурсом стали — в итоге я тот, кто я есть: безголосый омега, полностью лишённый музыкального слуха и чувства ритма. Однако все мои объяснения и доводы никто не желает слушать (да и кто вообще станет слушать свободного омегу?). Мой омега-отец считает меня крайне избалованным ребёнком, который просто капризничает и не желает усердно заниматься. Это, между прочим, по его милости я каждый день обязан изнурять себя тяжелыми тренировками, которые, к слову, не дают и малейшего эффекта! — Ты не сосредоточен! — Снова меня жалит проклятая палка. — Соберись! Раз, два, три. Как же я ненавижу его трость! И самого учителя танцев — омегу Фея — тоже ненавижу! А всё потому, что он настоящий псих (как ещё можно объяснить тот факт, что он дал своей палке прозвище «Миссис Справедливость»?). И теперь каждое занятие — будь оно неладно! — позволяет себе «наказывать» меня ею. Впрочем, его «ненормальность» объясняется весьма просто: он обычный, никому не нужный старый урод, проживший в стенах гарема достаточно долго, чтобы окончательно слететь с катушек. С радостью могу констатировать один весомый факт: уж лучше быть таким бесталанным, как я, чем отвратительным и никчёмным, как он. Всем известно, для омеги самыми весомыми являются две вещи: внешность и молодость. Пока ты молод и красив, пока окружающие тебя альфы истекают слюнями в надежде снискать твою улыбку — ты на гребне волны. Но стоит лишиться красивой мордашки и стройности тела, и ты становишься никчёмной обузой всем своим родственникам, терпящим тебя из жалости. Фей с ранних лет отличался весьма средней невзрачной внешностью. Несмотря на многие таланты, такие как чарующий голос и непревзойденная грациозность в танце, он так и не смог найти себе мужа, оставаясь в статусе свободного омеги вплоть до сегодняшнего дня. У него нет покровителя-альфы, нет Господина — а значит, и тут, в гареме, его держат только из милости. — Да что с тобой? Мы ведь оттачиваем этот приём второй месяц. Насколько нужно быть тупым, чтобы не запомнить пару простых движений?! — Я не тупой! — точка кипения достигнута, вот-вот моя чаша разнесется на кусочки. — Вы просто придираетесь ко мне! Я танцую не так уж плохо. — Твой танец напоминает предсмертные конвульсии безголовой курицы, — громко вещает учитель. — Ты просто мне завидуешь, — не могу сдержать злости, которая теперь потоком льётся из меня. — Так нравится бить меня палкой?! Это потому, что я тебе сдачи дать не могу? Посмотрел бы я, как ты этой палкой на кого-нибудь из альф замахнулся! — Немедленно стань в исходную позицию! — выпучивает на меня свои глаза, задыхаясь от возмущения. — Старый урод — вот, кто ты! — даже не думаю ему подчиняться. Он замахивается на меня своей тростью, но я перехватываю ее и что есть сил дёргаю на себя, а потом отбрасываю в сторону. — Ты — жалкий, убогий. Мне даже бить тебя противно! — Разворачиваюсь и ухожу, зло кинув веера по дороге. — Я не давал разрешения, — отчаянно кричит мне вслед, а я показываю ему средний палец и громко хлопаю дверью. На этот раз он здорово задел меня! «Тупой!» — уж кто-кто, но я тупым никогда не был или, по крайней мере, никогда не считал себя таковым. Да, я молод, но это не даёт ему повода вот так относиться ко мне, нагло унижать, наказывая проклятой тростью. Внутри меня всё кипело и бурлило, и единственное, чего я сейчас хотел: чтобы и Фею было хоть наполовину так же погано, как мне. Длинный, богато украшенный коридор я преодолел достаточно быстро. Потом свернул в библиотеку и уселся прямо на подоконник, прихватив с полки книгу. Нет, читать я не собирался, но с книгой в руках (а тем более такой толстенной) я казался намного меньше, намного тоньше. А если принять правильную позу и надеть на лицо маску «наивного дурачка», то мой спектакль просто обязан был пройти на «ура». Очень скоро послышалась возня в коридоре, а спустя мгновение дверь резко распахнулась, и в комнату влетел много-многоуважаемый альфа-отец. — Ты снова наговорил гадостей учителю Фею?! — разъяренный голос и злость в глазах. — Бестолковый мальчишка! Хочешь, чтобы я приказал высечь тебя? — Господин Динарий, простите его, он по глупости, он же ещё ребенок, — хвостиком за альфой волочился мой омега-папа, пытаясь всячески отвлечь отца на себя. Ему, как никому другому, было известно, насколько безумным может быть альфа в гневе. К несчастью, об этом знал и я. — Ты слышал, что он говорил и какие жесты выказывал. Даже не смей защищать его! — Динарий скосил взгляд на супруга, а омега состроил крайне удивлённое лицо, переводя взгляд на меня. — Нейси, дорогой, как это понимать? Ты снова выражался неприличными словами в присутствии альф? — Нет! — отрицательно покачал головой я. — Фей — омега, при нём можно выражаться, — совершенно обыденным тоном ответил я и улыбнулся премилой улыбкой своим родителям, отчего Динарий ещё больше покраснел от злости. — Нет, я тебя выпорю! — он стал грозить кулаком, медленно, будто хищный зверь, приближаясь ко мне. — Забыл своё место?! Так я тебе напомню, на какой ступени эволюции ты, мелкая зараза, застрял! — Я знаю своё место, — спокойно ответил я. — И я никогда не позволю себе перейти грань дозволенного. Динарий остановился, внимательно всматриваясь в моё лицо, а я опустил глаза в пол, как того требовали правила приличия. — Ты сию минуту вернёшься в класс танцев, — угрожающе произнёс отец, — и попросишь прощения у Фея за своё отвратительное поведение! А потом… — Не стану! — Я гордо вздёрнул подбородок и посмотрел в лицо отца. — Уважаемый учитель Фей взял в моду оскорблять моего будущего супруга! Я не мог позволить этого — за что был наказан палкой, — откровенное вранье, но умение говорить неправду — самый полезный навык для тех, кто хочет выжить в гареме. Динарий молчал, внимательно всматриваясь в меня, а потом громогласным голосом отдал приказ: — Немедленно привести Фея! — ни на мгновение не отводя своих глаз, он продолжил: — Если это окажется неправдой, я прикажу высечь тебя прямо на глазах всего клана! — Я стоял с совершенно непроницаемым лицом, хотя внутри всё сжалось. — Мои слова может подтвердить брат Иво, — ответил я первое, что пришло в голову. — Он слышал, как Фей оскорблял режим правящего клана Светлых и принца Тиберия, моего будущего супруга. — Слёзы проступили на глазах. — Отец, если не верите мне, сыну-омеге, то спросите его. Мнение альфы намного ценнее. — Прикусил губу, стараясь сделать лицо еще более жалостливым, а потом с почтением поклонился. Динарий выдохнул, и я понял, что его гнев сменился на милость. — Я верю тебе, мой милый, — он обхватил своими широкими ладонями моё лицо, заставляя посмотреть прямо на него. И в этот момент будто тонна груза спала с моей души. Позови отец сейчас в библиотеку Иво — и меня бы раскрыли с потрохами. И тогда мне ничего хорошего не светило бы точно, если не сказать более. Ложь всегда жёстко пресекалась и каралась страшными наказаниями. Все в гареме знали про Шенди, которого, поймав на вранье, Динарий искалечил до неузнаваемости, так что бедняжка в скорости просто покончил с собой, так и не справившись с полученными шрамами и позором. — Господин… — договорить Фею не дали: отец схватил его прямо за волосы и отвесил звонкую оплеуху. Омега упал на колени, округлив от испуга глаза и обхватив руками лицо. — Дрянь! Да кто ты такой?! Что ты себе позволяешь?! — Динарий весь свой гнев направил на омегу, снова и снова он наносил удары по раскрасневшемуся лицу учителя. — Вздумал оскорблять короля, вздумал врать мне, вздумал очернить предо мной родного сына! — Он обхватил мужчину за шею. — Господин Динарий, помилуйте, да как бы я посмел… — омега жалобно заголосил, морщась от каждого следующего удара. — Господин… прошу! — Выдать ему сто ударов плетью! — отдал чёткий приказ отец, отшвыривая от себя плачущего мужчину. — И если он после этого не издохнет, отправьте его в подвал без воды и еды! — Обезумевшего от страха Фея тут же подхватили под руки альфы-охранники и вывели прочь из комнаты. — На сегодня урок танцев окончен, — отчеканил отец, а я был готов прыгать от радости, наслаждаясь своей маленькой победой. — Но завтра продолжишь снова! Я найду тебе нового учителя. И ещё одно, — строго сдвинул брови, — мне не нравится то, как ты выражаешься. Получишь десять ударов по языку. Моя радость мгновенно улетучилась. Хотелось возмутиться, но мне ли не знать, что неповиновение карается более тяжким наказанием. Я снова поклонился. — Тебя накажет… — Милый, — омега-отец, молчавший до этого момента, схватил его за руку, поглаживая по широкой ладони. — Позвольте мне наказать его. Обещаю, я буду строг. Только мой папа умеет так мило закатывать глазки и сжимать ротик бантиком, что все в радиусе полумили млеют от его вида. Мой отец не был исключением, он громко выдохнул и, с нежностью чмокнув его прямо в пухлые губки, оставил нас наедине. Я лишь усмехнулся, наблюдая эту картину. Мой омега-папа, Лейли, был непревзойдённым манипулятором. Иногда мне казалось, что ему под силу всё на свете, стоит только захотеть — и весь мир падёт к его ногам, точнее, мой папа Динарий кинет к его ногам весь мир. О прочности уз моих родителей ходили легенды. Ещё бы: Лейли — единственный в гареме Господина, кому принадлежит статус первого «любимого» мужа вот уже более десяти лет. Да, мой отец не отличался верностью (альфы вообще на верность не способны), и в гареме появлялись всё новые и новые мужья Господина, но к Лейли он питал особенные чувства — это был неоспоримый факт. Вот только сам Лейли отличался заметной скудностью ума, и все его интересы стекались к заботе о детях, муже и нескончаемым интригам. — К чему весь этот спектакль?! — его лицо и манера говорить резко поменялись, как только отец покинул комнату. Вообще, мой папа истинный мастер лжи и лицемерия в нашем клане. — Я не люблю танцы! — отрезал я и отвернулся. — Можно подумать, я много чего люблю! — снова огрызнулся он. — Танцы любят альфы, твой будущий муж тяготеет к изящным танцорам. Он — истинный эстет. Или ты хочешь стать для него второсортным мужем? Хочешь, чтоб он променял твою постель на постель продажного омеги-танцовщика? — Лицо отца покраснело от злости. — Желаешь стать для него всего-навсего второсортным омегой? Или ты хочешь жить так же, как Тори?.. — Он оскорбил моего… — снова начал старую песню. — Думаешь, я не знаю, что ты врёшь?! — закричал омега. — Фей предпочёл бы умереть, нежели оскорбить кого-нибудь из альф, тем более, — он подошёл совсем близко ко мне, — твоего будущего супруга! И что теперь? Ты хоть понимаешь, что отправил на казнь совершенно невиновного человека? — А ты расскажи папочке правду! — с усмешкой произнес я. — Пусть на казнь отправят твоего единственного сына-омегу! — Не смей так говорить! — Лицо Лейли побледнело. — В кого ты только такой уродился? — риторический вопрос, на который не стоило отвечать, но я просто не смог сдержаться и ехидно хихикнул. — В тебя, Лейли! Врать я учился у настоящего мастера! Он опустил глаза в пол. — Ты же мой ребенок, мой Нейси, — омега неожиданно обнял меня, крепко сжимая в объятии. — Я же чуть с ума не сошёл. Ходить по краю собственной гибели — не лучшее занятие для свободного омеги, — он сел на диван, увлекая меня за собой. — Мне не нравится, когда меня бьют палкой. Какое право кто-то имеет меня бить?! — Тяжело выдохнул я и отвёл взгляд. — Это унижает моё достоинство. — Твоё что? — милое личико омеги исказило удивлённо-возмущённое выражение. — Да кому нужно твоё достоинство? Кто ты, чтоб тебя уважали? Что ты сделал для этого? — он всплеснул руками и закатил глаза. — Достоинство и статус любого омеги напрямую зависят от статуса его альфа-самца, и только твой муж может даровать тебе положение или отнять его у тебя! — Омега сжал кулаки. — Думаешь, если бы я страдал теми же иллюзиями, какими и ты, то стал бы тем, кто я есть? — Я пожал плечами. — Никогда! — отрезал он. — Вся моя жизнь крутится вокруг одного человека, все мои интересы воплощены в одном человеке. Его желания — мои желания. Его интересы — мои интересы! — чётко произносил каждое слово Лейли. — Когда твой отец увлёкся мальчишкой из оперы, я устроился на курсы пения и довёл свой голос до идеального состояния. Когда твой отец охладел ко мне, я сам лёг под нож хирурга, исправляя старческие огрехи и приводя свой внешний вид в порядок. — Он встал, изящно прокручиваясь предо мной. — Знаешь, каких трудов и усилий мне стоит содержать в красоте это тело? И самое страшное то, что всегда есть тот, кто красивее тебя, умнее тебя, изысканнее и проворней. Всегда есть тот, кто может резко пошатнуть твоё право на альфу. Кто может сместить тебя с пьедестала первого мужа. — Ну… тебя это не должно волновать уже, — зевнул я. Как-никак, мой отец обеспечил себя пожизненным статусом, еще бы — он смог родить шестерых альф. Прям не человек, а инкубатор какой-то. — Я волнуюсь за тебя! — вскрикнул омега и тут же понизил голос: — На меня было совершено десять покушений, — он показал мне пальцы обеих рук, — слышишь, десять: меня травили, меня сталкивали с лестницы, да что со мной только ни делали… — Он закатил глаза, и в этот момент мне действительно было жалко его. — И это при полной поддержке твоего отца и братьев. Представь только, если твой отец охладел бы ко мне. Мои враги тут же разорвали бы меня на части! — Он закрыл лицо руками, по телу прошла лёгкая дрожь, и я понял, как тяжело моему отцу. — Прости… — почти беззвучно сказал я, касаясь его, и Лейли снова обнял меня. — Милый, так уж случилось, что ты не альфа. Ты омега — бесправное, слабое существо, рождённое для подчинения сильным мира сего. Но в этом и твоя сила — стань незаменимым для своего альфа-самца, стань его навязчивой идеей, его самым страстным желанием, и тогда, быть может, ты получишь желаемое. Роди ему как можно больше детей, знай — в них будет твоя кровь, значит, в случае опасности они станут на твою защиту! — Я слабо кивнул ему. — Ты должен научиться подстраиваться под альф, быть мягким и нежным, быть таким, каким они хотят тебя видеть. Самое большое несчастье для омеги — глупые надежды и, как ты говорил, достоинство, гордость — эти пороки уничтожают наши души, сердца, а потом и саму жизнь! — Я вымученно улыбнулся, соглашаясь с ним. — Извинись перед отцом, и перед Феем тоже. — Я снова согласно кивнул. Лейли встал, поправил смятую одежду и медленно пошёл к выходу. — Ты не станешь меня наказывать? — бросил ему вслед. — Я скажу Господину, что провёл наказание, и что ты раскаялся, — он остановился у двери. — Я улажу проблему с Феем, Господин Динарий скоро успокоится, и, быть может, я смогу уговорить его помиловать учителя. Наше счастье, что у него нет покровителя-альфы, иначе нам всем бы пришлось туго. Но ты извинишься перед ним, слёзно извинишься. Мне не нужны враги в лице свободных омег. Ты понял меня? Мне оставалось только соглашаться и, подобно деревянной марионетке, кивать всякий раз головой.

***