Шёпот в темноте

Утром выходного дня Натаниэль позволил себе заняться очень «важным» делом. Вытащился на прогулку, чтобы получше познакомиться с окрестностями, которые мать старательно называла живописными, но которые ему так и не довелось пока осмотреть. Теперь вот выдалась свободная минутка, гнить за компьютером надоело, со всеми прежними друзьями Кроули успел пообщаться по скайпу, обменяться впечатлениями, поделиться новостями из жизни, поведать о том, каких людей здесь встретил. По клубам и барам, прихватив с собой поддельное удостоверение, шляться было интересно в обществе таких же раздолбаев, как он, а вот в одиночестве от этого не было никакого толка. Вроде и напьёшься, но веселья нет, поскольку атмосферу создают вовсе не крепкие напитки, а общество, в котором их принимаешь. Итогом недолгих размышлений стало решение побродить на свежем воздухе. Всё равно Селина говорила, что сидеть в четырёх стенах не стоит, это здоровью вредит. Она уже готова была лично, пинками выгнать сына на улицу, и в выходные чудо случилось. Натаниэль всё же решил устроить себе утренний променад. Место оказалось не столь живописным, как расписывала Селина, но располагался дом в хорошем районе. Неподалёку, минутах в тридцати ходьбы, находился пляж. Зимой от этого не было никакого толка, но зато летом большего и желать не следовало. Да и прогулки по берегу могли настроить на благодушный лад. Поскольку прогулки Кроули нравились намного сильнее, чем процесс плавания, плюсы перевесили минусы. В этом было виновато одно событие прошлого, которое не заставило возненавидеть водные забавы, но резко понизило их рейтинг. Несколько лет назад Кроули имел неосторожность отплыть далеко от берега, а там, в воде, ногу внезапно свела судорога. Самое жуткое для Натаниэля заключалось в том, что он оказался на берегу в одиночестве. Его спасло в тот раз только чудо. Он искренне верил, что уйдёт на дно, но, к счастью, всё обошлось. Ныне, отправляясь на пляж в гордом одиночестве, Кроули точно знал, что в воду не полезет. Оказавшись здесь, он нашёл себе забаву весьма сомнительной ценности, коей и занимал сейчас свободное время. Пинал пустую жестяную банку из-под энергетика, представляя, что это мячик. Поскольку из дома он вышел в столь раннее время, воздух прогреться ещё не успел, и в нём висела прохлада. Натаниэль успел несколько раз пожалеть о том, что надел только футболку, не позаботившись о более тёплой вещи. С тех пор, как он впервые перешагнул порог новой школы, прошла неделя. Целая неделя, наполненная... Да ничем она наполнена не была, потому вполне претендовала на звание самой бессмысленной за весь период, что Кроули прожил на свете. Время тратилось бездарно, без пользы. Из клубов по интересам, которые предлагалась посещать, Натаниэль ткнул пальцем в первый же попавшийся. Им оказался клуб цветоводства, но Кроули несильно расстроился, потому что с самого начала знал, что посещать занятия не будет, даже ради приличия пару раз не появится. Все остальные клубы казались ему ещё глупее и неинтереснее, а уж в те, где занимались спортсмены, даже нос совать не хотелось, потому что со спортом отношения у Натаниэля были довольно напряжённые. В прошлой школе он с горем пополам умудрялся сдавать все нормативы, но особой тяги к спорту не испытывал. Разве что плавать любил. Раньше. Вплоть до того неприятного случая. Потому бассейн тоже выпадал из списка вариантов без лишних разговоров. Кроули даже не знал, что должно произойти, чтобы он снова проникся тёплыми чувствами к этому виду спорта. В отношениях с одноклассниками, как он и предполагал, всё оказалось не радужно, поскольку большинство из них были подвержены культу спорта и всех, кто с этой сферой связан, а Натаниэль, что называется, интересов не разделял. В первый же день пребывания в новой школе он умудрился схлестнуться с местным любимцем публики, чем, конечно, самого Спейда и его компашку к себе не расположил, а попал в своеобразный чёрный список. Сколько там людей и как изменить сложившееся положение было параллельно. Натаниэль отлично себя чувствовал и без поддержки Хантера. Общение со старостой у него так и не складывалось, если только какие-то организационные вопросы нужно было решить, то здесь Бэнкс оказывался просто бесценным и незаменимым. Но и за этим Кроули не приходилось к старосте обращаться, поскольку новоприобретённый соратник в лице Вэнса Райли сам отлично знал школу, расположение кабинетов, а ещё являлся ценным экземпляром в том смысле, что много чего обо всех знал. И, конечно, своими знаниями охотно делился с Натаниэлем. Это было не совсем познавательно, но временами интересно. А ещё немного удивил тот факт, что сестра Вэнса встречается со Спейдом. При таком раскладе, Райли, наверное, должен был тусоваться рядом с капитаном школьной команды по футболу, но они не общались и вообще сложилось впечатление, что они существования друг друга не замечают. Выпускной год неожиданно принёс с собой перемены. Если раньше Хантер оттачивал мастерство в области насмешек на Вэнсе, то теперь оставил его в покое. То ли Вэнди попросила, то ли сам пришёл к выводу, что пора взрослеть и воспринимать мир иначе, не так, как прежде. О старосте Вэнс тоже немного рассказывал, но того, что реально интересовало Натаниэля, он не знал. У Кроули был только один вопрос, затрагивающий жизнь Сеймура, и тот касался не столько личности, сколько одной, отдельно взятой привычки. По какой причине староста носит вещи с длинным рукавом и так странно относится к рукопожатиям, стараясь поскорее отдёрнуть руку. Райли пролить свет на ситуацию не сумел, пояснив это тем, что сам в город приехал не так уж давно, и уже тогда эта привычка имела место быть. Он не мог назвать точную причину, но допускал, что это именно странность, а не нечто иное. Захотелось человеку, вот он и начал носить такие шмотки, как будто снятые с чужого плеча. Зашвырнув банку особенно далеко, Натаниэль отправился домой, поняв, что здесь ловить нечего. Озарение на него не снизойдёт, ничего нового он не узнает, никого из знакомых не встретит. Кроули покидал дом, в котором царила тишина. Когда вернулся, сонное оцепенение исчезло, второй обитатель тоже проснулся. Селина занималась приготовлением завтрака, выжимая сок из апельсинов. Волосы забрала наверх, а пижаму успела сменить на привычные джинсы и рубашку. Сколько Натаниэль помнил свою мать, она никогда не позволяла себе спускаться к завтраку в пижаме или в халате. Не то чтобы являлась обладательницей аристократичных замашек, но всё же... В любом случае, ему это импонировало. Если бы мать появлялась на кухне в коротком халатике, это выглядело бы странно. А, судя по рассказам бывших одноклассников, некоторые матери такое практиковали. То есть, не матери, а мачеха одного из приятелей Кроули. Правда, у неё были свои причины поступать подобным образом. Бывшая модель, она искренне считала, что ею восхищаться обязаны все, в том числе и пасынок, поэтому и дефилировала перед ним в не самом скромном одеянии. – Ты меня удивляешь, – произнесла, не оборачиваясь. – Чем это? – усмехнулся Натаниэль, подцепив полоску поджаренного бекона, пока Селина отвернулась, чтобы разрезать очередной апельсин. – Ранним пробуждением. Обычно в выходные ты спишь до обеда. – Могу придумать историю о том, что решил вести здоровый образ жизни, рано ложиться, рано вставать. Но это будет ложью. Просто здесь мне негде пропадать допоздна, потому и спать ложусь рано, – заметил, отряхивая руки. – Давай, помогу. Селина отдала сыну половину апельсина и отошла в сторону, занимаясь теперь тостами, которые старательно намазывала маслом. Натаниэль сосредоточился на приготовлении сока, возвращаясь мыслями к отцу. За неделю он ни разу не позвонил, о существовании своём не напомнил, потому можно было сделать однозначный вывод. Джейкобу наплевать, в каких условиях ныне обитает старший сын. Разумеется! Зачем ему заботиться о взрослом, почти самостоятельном парне, когда любовница собирается подарить второго ребёнка? Кого именно она собирается рожать, Кроули не знал, но и особого интереса не проявлял. Зачем? Родственных чувств он не испытывал, прилива нежности, в общем-то, тоже. Только отторжение к посторонней бабе, появившейся в жизни отца и разрушившей привычный мир, где всё было хорошо, даже замечательно. Сука. – О чём ты задумался? – поинтересовалась Селина, исподтишка наблюдавшая за действиями сына. Взявшись помогать с завтраком, он сейчас столь ожесточённо мучил апельсин, словно представлял на его месте живого человека и собирался с этой личностью сделать что-то страшное. Обычно такое выражение лица у Натаниэля было только в моменты, когда он очень злился, а потому изображал мерзкую ухмылку, которой позавидовал бы даже Джокер. Вот сейчас был один из таких моментов, но только Селина слабо представляла, кто именно мог разозлить Натаниэля. Он мотнул головой, стараясь избавиться от своих маньячных фантазий. – Об отце и его тёлке, – ответил без особого энтузиазма. Взялся за нож и разрезал ещё парочку апельсинов, планируя пустить их в сок. – Натаниэль? – Что? – Давай не будем поднимать за завтраком эту тему? Селина посмотрела на сына просительно, словно следовало прилагать дополнительные усилия, чтобы он понял чужие чувства. Он и так всё прекрасно понимал, подсказок не требовалось. – Не будем, я и не собирался, – произнёс отвлечённо. Старался, чтобы голос звучал беззаботно, но нет-нет, да и проскальзывало в нём нечто, схожее с яростью, тщательно маскируемой. Натаниэль терпеть не мог людей, которые совершали какие-то поступки без оглядки на окружающих. То есть, это как раз было в порядке вещей, он и сам бы так поступал, но есть ведь исключения из правил. Почему бы этим исключением не стать его матери и ему самому? Почему отец поступил, как последняя сволочь, притащив свою блядь в дом на глазах у бывшей жены и сына, который, в принципе, бывшим быть не может? Сын всегда был и останется сыном, это даже документально подтверждённое родство, мать его. У Джейкоба, видимо, родственные чувства благополучно атрофировались и сдохли, потому что он без зазрения совести выставил Натаниэля за пределы дома. И вряд ли сомневался в правильности своих действий хоть на секунду. Смысл ему сомневаться? Он же всё всегда делает правильно. – Тогда, может, расскажешь, как у тебя дела в школе? – спросила Селина, доставая из шкафчика тарелку. За эту неделю они с сыном более или менее обжились здесь, обзавелись нужным количеством посуды, купили утюг и прочие приборы, необходимые в быту, перекрасили дикий зелёный забор в благородный серебристый, а тот цвет краски, что был внутри помещения, сменили белым и бежевым оттенками. Теперь дом больше не походил на психоделичную лужайку, в которой зелень напирает со всех сторон. С обоями вышла небольшая проблемка. Самостоятельно их клеить Натаниэль не решился, а Селина сразу же влилась в коллектив и почти всё время пропадала на работе, найдя смысл жизни в ней. О новых отношениях она пока не задумывалась, потому заподозрить её в симпатии к какому-нибудь доктору сын не решился. Обои с бледными цветочками раздражали не меньше, чем зелёная краска, наляпанная прежними хозяевами везде. Благо, что наклеен этот сельский натюрморт был только в коридоре, а в комнатах всё было несколько цивилизованнее. Во всяком случае, Натаниэля его спальня устраивала. Всё оказалось не так плохо, как виделось в самом начале. – В школе? Ну... так, – ответил Натаниэль, не особо прояснив ситуацию. Под его «так» могло скрываться всё, что угодно. Начиная от «всё охеренно и просто зашибись», заканчивая «всё отвратительно, потому я не хочу об этом разговаривать». Общительным Кроули был только в компании своих друзей и приятелей, с родителями это качество личности давало о себе знать избирательно. Накатывало время от времени, когда хотелось поболтать о повседневных делах, но быстро проходило. Да и опять же... Натаниэлю было интереснее общаться с отцом, чем с Селиной. Мать считала его слишком сложным, а сам Натаниэль сомневался, что разберёт пресловутую женскую логику, которую его мать, конечно, время от времени демонстрировала. В прошлой жизни, той, что была до переезда, они редко разговаривали, а теперь вот появилась такая возможность. Она даже удивляла. Натаниэль привык к тому, что всё свободное время занято друзьями, дома он практически не сидит, потому не знает, что там творится. Теперь у него было одиночество и перспектива общения с матерью, которая, в отличие от него, была вполне себе счастлива от переезда. У неё и подруг уже нашлось больше, чем у Натаниэля числилось друзей на фейсбуке, в целом, и работы было много, и вроде даже какой-то поклонник наметился. Другое дело, что Селина пока ни с кем сближаться не хотела, поскольку развод был не тем мероприятием, которое забываешь на следующий же день. А вообще Кроули такому повороту событий не удивился нисколько. Селина была в свои годы довольно эффектной женщиной, привлекательной и общительной. Новые знакомства заводила без труда. Она многим мужчинам нравилась, вот только отца чем-то не устроила. Натаниэль так и не понял, чем именно. Новая миссис Кроули как-то ничем особо не цепляла. Интеллекта на лице не прочитывалось, особой привлекательности – тоже, если не записывать в эту категорию силикон и прочие ухищрения. Было видно, что красотка – не дитя природы, а объект старательной работы пластических хирургов. Они немало над ней корпели, чтобы создать идеальный образ. Странно, что она вообще решилась рожать с такой повёрнутостью на собственной внешности. – Так – это как? – Средненько всё, – произнёс сын, ухватив с тарелки бутерброд. – Давай лучше поговорим о чём-нибудь другом? – О чём? – Например... – Натаниэль сделал вид, что задумался. – Продолжим тот разговор, что начали в машине? Селина прищурилась, пытаясь понять, чего же от неё хочет ребёнок. Судя по всему, он действительно желал возобновить разговор о первой любви своей матери и причинах, по которым она хранит до сих пор ноты. Вроде бы столько времени прошло, а она никак не отправит макулатуру в мусорку. Наверное, уже следовало бы. С момента её отъезда и до возвращения сюда прошло столько лет, что даже страшно вспоминать. Десять? Двадцать? Тридцать, если быть дотошной. Она уехала при обстоятельствах, идентичных тем, что способствовали возвращению. Родители развелись, мать повторно вышла замуж и решила, что больше не хочет вспоминать о прошлой жизни. Мэтт, отец Селины, остался с ребёнком на руках и мечтами о прекрасном будущем, которое ждёт его. Он не грезил о мировой славе, но всегда хотел чего-то такого... Сам не мог сформулировать, чего именно. Оставлять ребёнка с таким человеком было несколько глупо, даже опрометчиво, но мать Селины этот фактор нисколько не заботил. Впрочем, к моменту развода родителей Селина не была таким уж ребёнком, ей исполнилось пятнадцать лет. После развода родителей Селина прожила здесь всего месяц, потом отец собрал чемоданы и заявил, что планирует переезд. Естественно, дочь уезжает вместе с ним. Переезд на отце сказался благотворно, там он буквально расцвёл, вместо опостылевшей работы офисного работника занялся тем, о чём мечтал всю жизнь, устроился художником-оформителем в издательство, придумывал обложки изданиям, иногда рисовал иллюстрации. Получал не так много, как в бытность офисной крысы, но зато чувствовал себя счастливым и свободным от рамок, навязанных обществом. Селина его восторга нисколько не разделяла, потому что в тот период её сердце было разбито на множество осколков, и единственное, что у неё осталось на память о первой любви – это папка с нотами, которую подарил ей когда-то Трэнт Бэнкс. На момент знакомства Трэнт был старше Селины на целых три года, учился в выпускном классе, был тем, кого принято называть примером для подражания. Спорт и учёба отлично ему давались, не вызывая никаких затруднений. Таких, конечно, было немало. Но у Трэнта имелось кое-что, делавшее его особенным на фоне других кавалеров, которые, пусть и не кружили толпами вокруг Селины, но всё же имели место быть. Он играл на скрипке. И играл так потрясающе талантливо, что невозможно было оставаться равнодушным к его исполнению. Когда он играл, Селину словно выбрасывало из реальности в какой-то параллельный мир, где не оставалось ничего, кроме музыки. Она закрывала глаза и слушала эту волшебную мелодию. Скрипка пела ей о многом. О жизни, смерти, любви и ненависти. О разочаровании и о нежности, о потерях и о мечтах. Селина сама не замечала, когда же плотину прорывало, и она, считавшая себя совершенно неромантичной, даже холодной и равнодушной, начинала плакать. Даже не так. Сначала в глазах становилось мокро, а затем... Она выпадала обратно в реальность, чувствуя, как по щекам струятся слёзы. Сколько не пыталась Селина передать свои эмоции от игры Трэнта, она никогда не могла в точности их сформулировать. Все слова казались жалкой пародией на искреннее восхищение. Гений. Именно таким был Трэнт Бэнкс. Он занимался игрой с ранних лет, и к своим восемнадцати был известен далеко за пределами родного города. Пусть слава его была не столь обширна, как у тех, кто работает на широкую аудиторию, но всё же он добился успеха в кругах ценителей классической музыки. Трэнт стремительно шёл вверх по карьерной лестнице, являлся лауреатом международных конкурсов, давал концерты. Его талантом восхищались, его технику игры называли самобытной и очень интересной, ему пророчили блестящее будущее. Он обожал музыку и свою скрипку, но ещё сильнее любил Селину. А она им искренне восхищалась и обожала больше, чем кого-либо другого из живущих на этом свете. Он обещал, что будет ждать того момента, когда она сможет приехать к нему, столько, сколько понадобится. Он обещал, что женится на ней, когда добьётся всемирного успеха, и она сможет разделить с ним этот триумф. Он много говорил, но... Обещания так и остались обещаниями. Обживаясь в столице, Селина с замиранием сердца наблюдала за чужой судьбой, собирала журналы, в которых появлялись статьи о музыканте, радовалась его успехам, как своим собственным. Окончив учёбу в университете, она собиралась бросить привычный город, привычное окружение и вернуться обратно, к Трэнту. Она шла домой в приподнятом настроении, планируя серьёзный разговор с отцом, который, как Селина думала, обязательно поймёт и примет её точку зрения. Всё это время Трэнт писал ей трогательные письма, говорил в них о любви, о том, как сильно скучает, делился своими успехами, коих с каждым годом становилось всё больше и больше. Иногда звонил, и они разговаривали часами обо всём, о чём только можно поговорить. Вот и в тот день, когда Селина собиралась покинуть отца, вернувшись к любимому, раздался очередной звонок. И вера в любовь умерла мучительно, но быстро. Как выстрел в висок. Хлопок, и всё кончено. Кровь и мозги по стене. Эстетики – ноль, но зато никаких мучений, как бывают в других случаях. Трэнт сказал, что женится. Просто женится и всё тут. Никаких объяснений с его стороны не последовало. В жёны он себе выбрал одну из бывших одноклассниц. Дафна Морисон смотрела на него влюблёнными глазами и была одной из самых преданных поклонниц ещё со школьных времён. Она считала Трэнта непревзойдённым мастером своего дела, она превозносила его и готова была лично, своими руками соорудить ему памятник при жизни. А вместе с женитьбой ушла из судьбы Трэнта музыка. Он больше не играл. Объявил, что покончил с музыкой и в дальнейшем не желает с ней ничего общего иметь. Сыт по горло. Именно такую версию он выдал журналистам, и данные слова считались официальной версией всего происходящего. Именно их когда-то услышала Селина, смотревшая по телевидению интервью своей любви. Трэнт обнимал Дафну, она рдела, как маков цвет, и опускала глаза в пол, боясь журналистов, которые их окружали. Уход Бэнкс из мира музыки оказался столь стремительным, что все поклонники были ошарашены и не знали, чем это объяснить. Трэнта причислили к капризным звёздам, которые сами не знают, чего хотят от жизни. Или же просто считают себя недооценёнными, потому старательно привлекают к себе внимание такими вот методами, заявляя о том, что уходят. И ждут, когда же окружающие бросятся их останавливать. Трэнта ждали, но он не вернулся. Даже прощального концерта не устроил. До того, как бросить музыку, он на несколько месяцев исчез из вида, нигде не показывался, на благотворительных вечерах не светился, в концертах участия не принимал. Словно всё это время старательно обдумывал, как сделать свой уход со сцены красивым. Лишь несколько людей, ближайшее окружение Трэнта, знали, что заставило известного музыканта попрощаться и со сценой, и с поклонниками, и с мечтами о женитьбе на Селине. На самом деле, он никогда эту женщину не забывал, никогда не вычёркивал из памяти. Он действительно желал, чтобы она стала его женой, но... Авария, поставившая крест на карьере известного скрипача, уничтожила и мысли о женитьбе на Селине. Трэнт хотел подарить ей мир музыки, а сейчас не мог предложить ничего, кроме тишины и депрессии, которые атаковали его с завидным постоянством. Он был теперь никчёмным человеком, посредственностью. Дафна была счастлива видеть его рядом любого. Она заботилась о нём, постоянно подбадривала, всеми способами старалась вытащить из депрессии и всё же получила утешительный приз. Трэнт сделал ей предложение. Дафна согласилась. Со временем знания о том, что мистер Бэнкс ушёл со сцены не из сумасбродства, а из-за аварии, просочились в народ и стали доступны многим людям. В газеты эта новость уже не пошла. Новое поколение не помнило, кто такой Трэнт Бэнкс, потому и публиковать заметку о нём было невыгодно, если уж на то пошло. Селина продолжала пребывать в уверенности, что Трэнт просто отсёк всё лишнее, что имелось в его жизни. И свою любовь к ней, и музыку. Мечты умерли, но самой Селине нужно было как-то жить. Через год, оправившись от этого удара, она встретила Джейкоба, и как-то стремительно всё завертелось. Не прошло и полугода, как она уже шла к алтарю в подвенечном платье, с букетом белых роз в руках, а отец смахивал скупую мужскую слезу, радуясь, что дочь смогла оправиться от предательства и найти себе хорошего человека. Тогда Джейкоб Кроули действительно казался таковым. Началась семейная жизнь, родился ребёнок. Селина полностью вычеркнула Трэнта из своей жизни, сосредоточившись на настоящем. Глупо было хвататься за прошлое, тем более что в правило о том, что одной любви хватит на двоих, Селина никогда не верила. О Бэнксе она старалась не вспоминать. Только папка, в которой хранились нотные партии для скрипки, оставались напоминанием о той жизни, что могла бы быть... Но которой не было. Когда Натаниэлю исполнилось двенадцать, Селина узнала от общих знакомых, что Трэнт умер. На похороны не приехала, поскольку не могла найти повода для своего визита. И понимала, что Дафна вряд ли обрадуется, увидев давнюю соперницу на пороге своего дома. Тихая, скромная и полностью преданная мужу Дафна Морисон становилась настоящей фурией, когда в её присутствии упоминали имя Селины. Она подсознательно чувствовала опасность, исходившую от этой женщины, считала угрозой своему семейному счастью. Ещё тогда, получив предложение руки и сердца, она до самого момента бракосочетания боялась, что Трэнт передумает и оставит её в одиночестве. Она знала, при каких обстоятельствах это может произойти. Стоит только появиться Селине, как Бэнкс тут же позабудет о своих обещаниях и бросится к своей настоящей любви. Но Селина так и не появилась. Она занималась своей жизнью, в чужую не вмешивалась, за это стоило её поблагодарить. Дафна родила двоих детей. Сначала на свет появился Сеймур, затем Кеннет. Они были очень похожи внешне на отца. И цветом волос, и цветом глаз. А Сеймур ещё и скрипку в руках держал. Гордость Дафны хлестала через край. Она была уверена, что именно в этом и заключалась её основная цель. Сделать счастливым Трэнта. Вот только понятие счастья у них было разное. Для Дафны, не любившей, а, скорее, слепо обожавшей и фанатевшей от одноклассника, счастье заключалось в понятии «семья». Для Трэнта счастье было в творчестве, а для детей в возможности заниматься тем, что нравится именно им, а не тем, что навязывается извне. В итоге, счастлива была лишь Дафна. И то, благодаря своим заблуждениям. Если бы она посмотрела на ситуацию трезво, она бы многое поняла и начала воспринимать иначе. – И что же ты хочешь услышать? – нарушила тишину Селина, взглянув на сына. Тот крутил в руках цедру, оставшуюся после того, как мякоть отправилась в сок, и ждал ответа от матери. Молчание казалось ему давящим и раздражающим. – Этот мужчина многое для тебя значил? – Тоже хочешь обвинить меня в измене? – А кто так делал? – Твой отец, – заметила Селина, откладывая в сторону нож и отодвигая коробку с маслом. – Его история моей первой влюблённости всегда приводила в ярость. Почему-то. – У него были поводы ревновать? – Ни единого. Я никогда не пыталась их сравнивать, потому что тактика заранее обречённая. Между этими людьми нет ничего общего. Внешность, род деятельности, характер... Всё равно, что поставить рядом аквариум с рыбками и клетку с хомяком, а после задаться вопросом, что из этого лучше. Селина дёрнула плечом, словно сбрасывала с него чью-то руку. – И всё-таки? – Что именно? – Он многое значил в твоей жизни? – Он просто был моей первой любовью, и этим, думаю, всё сказано. Для женщины первая настоящая, сильная влюблённость имеет большое значение, потому я не стану отнекиваться и говорить, что Трэнт для меня вообще ничего не значил, и я легко вычеркнула его из памяти, как только поезд унёс меня в сторону другого города. – Ага! Значит, его звали Трэнт? – Да, его так звали. Селина убрала масло в холодильник, а тарелки переставила на стол. Натаниэль продолжал крутить в руках апельсиновую цедру, потом отхватил кусок и принялся задумчиво жевать. Он, конечно, никаких скрипачей по имени Трэнт не знал, поскольку период чужой славы не застал. О закатившейся звезде мистера Бэнкса люди особенно скорбели только в родном городе, а за его пределами сейчас вряд ли могли найтись многочисленные поклонники, знавшие всю дискографию и вспоминавшие концерты, датированные тем или иным годом. Слава оказалась дамой переменчивой и быстротечной, после смерти Трэнта ждало забвение. – И это всё, что ты можешь сказать о нём? – Ещё я могу сказать, что он был потрясающе талантливым человеком. И только этого было достаточно для того, чтобы окружающие восхищались им. Кроме таланта, природа наградила его ещё и внешней привлекательностью. Как я говорила, он совершенно не походил на твоего отца. – Темноволосый и темноглазый? – предположил Натаниэль, устраиваясь за столом и наблюдая за тем, как мать разливает по стаканам сок. – Не угадал, – хмыкнула Селина. – Рыжий. Над ним одно время смеялись из-за внешности. Натаниэль промолчал, но на ум сразу же пришёл староста, являвшийся обладателем огненной шевелюры. – Тебе никогда не хотелось с ним увидеться? Ну, после того, как вы с отцом поженились? – Нет, – произнесла с уверенностью мать. – Мне не хотелось. Зачем? Все же понимали, что это бессмысленно. У меня семья, у него – тоже. Первая влюблённость ушла, а цепляться за прошлое довольно глупо. Общего у нас ничего не осталось, и я не уверена, что при встрече мы смогли бы подобрать слова для начала диалога. Скорее, посмотрели друг на друга и разошлись в разные стороны. – Думаешь? – Я уверена в этом. Во всяком случае, я бы точно не стала затевать разговор, ностальгируя и вспоминая прошлое, где между нами что-то было. Это было бы нечестно, как по отношению к Дафне, так и по отношению к детям Бэнкса. – А? Натаниэль, услышав это, вскинул бровь и едва не подавился, потому что совпадение казалось слишком очевидным, чтобы оказаться только совпадением. – Что тебя так удивило? – поинтересовалась Селина, раскладывая на коленях салфетку. – Ты сказала, к детям Бэнкса? – Да. Почему тебя это удивляет? – Так, просто. Не обращай внимания, – поспешил замять тему Натаниэль. – Это от неожиданности. – Ну-ну, – усмехнулась мать, но расспросы продолжать не стала, полностью сосредоточившись на завтраке. Натаниэль же понял, что места себе не найдёт до тех пор, пока не удостоверится в том, что Сеймур не однофамилец, а именно сын известного скрипача, которого когда-то любила его, Кроули, мать. Староста казался несколько мизантропичным и отчуждённым, но уж на вопрос-то об отце он наверняка ответит с удовольствием. Его отец был звездой, и, Натаниэль был уверен в этом, интерес к личности Трэнта польстит Сеймуру, как польстил Вэнсу интерес к его модельному прошлому. План казался гениальным, и Кроули даже не подозревал, насколько он далёк в своих предположениях от истины.