Солнце и пять вершин

      Мой народ называют трусливыми псами лишь за то, что мы другие. За то, что не расстаемся с жизнью по любому, даже самому ничтожному поводу. За то, что крестьянам нет нужды проявлять смелость, когда собирают налоги или когда вербуют в рекруты.       И пусть. С хорошим псом можно идти охотиться на тигра.       Один такой пес зубами сжимал древко копья, когда захватчики по очереди отрубили ему обе руки. Пес истекал кровью, но рычал и скалился, защищая проход во владения не свои — своего хозяина. И враги, пораженные, похоронили его с почестями.       Второй пес, преданный собственным владетелем, оклеветанный, лишь был спущен с цепи, на которую его посадили — и разорвал разом три сотни лис, бросившихся на него одного. И оставшиеся в живых лисы поджимали хвосты в благоговейном уважении, так они это называли. Пес этот, раненый в плечо прежде и сам, зубами выгрызший пулю прямо посреди кровавой бани, издох от новой пули, сжимая челюсти на глотке последнего врага — и вскормленные им щенки удержали в горле тоскливый вой по павшему наставнику, чтобы других псов не обуял страх. И те лисы после скорбно и верно поднимали глаза к небу, всякий раз добавляя к имени погибшего пса «почтенный».       Я давно потерял счет подобным трусливым псам. Тем, кто скалится в глаза тигру и наземь опрокидывает быка, вцепившись зубами в его нос, тем несмышленым щенкам, которые не скулят, поджав хвост, а истошно, визгливо лают на всякого, кого считают угрозой, скалят фарфорово-белые, молочные еще зубы. Тем старым развалинам, не годным даже на шкуру, чтобы делать повязки от ревматизма, но которые из последних сил впиваются источенными тупыми клыками в ногу вора и повисают на нем насмерть.       Это ничто. Вся их смелость — мне во вред.       Когда я заходил в эту псарню, что раскинулась за спинкой трона и протянулась не то что через весь дворец, охватила всю страну — меня всякий раз обуревал страх. И я долго выцеливался, куда же бросить очередную кость, чтобы набросившиеся изголодавшиеся по алой плоти псы не разорвали меня. И всякий раз, бросив, я долго смотрел, как они на клочки раздирают друг друга, хвалил сильнейших и отступал медленно, не смея повернуться спиной. Ибо псы эти слишком смелы.       Я знал, что рано или поздно их зубы окажутся на моей шее.       Настал тот час, когда самые смелые, самые глупые, самые слабые и самые жирные полегли обглоданными добела костями.       И сотня оскаленных, окровавленных пастей разверзлась ради меня, и таким правильным цветом брызжущей из горла крови отливает алый шелк моего одеяния.       Ну же, разорвите меня, глупые трусливые псы.       Я вашей смелости не боюсь.