Ласковая мелодия пустоты

От концертного зала до квартиры Северуса Снейпа – три улицы и четыре дома. Я выучил этот маршрут так хорошо, что мог бы пройти по нему с закрытыми глазами. Вечер. Окраина Лондона. Вонючие мусорные баки, бездомные облезлые дворняжки, пепел от сигареты, случайно просыпанный на футболку. Улочки – такие узкие, что люди могут только пешком передвигаться. В крайнем случае, на велосипедах. У Снейпа не было велосипеда. И перчаток у него тоже не было. Зонт он не носил с собой принципиально. Дождь. Спящий двор, выбитые стёкла фонарей. Неяркий свет в окне на третьем этаже. И качели скрипят. Снова скрипят чёртовы качели. «Поговори с ним». Я до сих пор помню – о, я очень хорошо помню, как сидел, спрятавшись под крышей детской песочницы, на крошечной детской скамейке, гипнотизируя взглядом квадратик одинокого окошка. И вспоминал. Вспоминал, как мы с ним накануне «поговорили»... – Вы. Это он не сказал – выплюнул. Стоял, скрестив на груди руки, и изучал меня взглядом. А я молчал, проклиная так не вовремя покинувшую меня спонтанность, и всё думал о том, от меня он этими руками закрывается или от холода. – Я. Северус издевательски приподнял бровь и, не дождавшись реакции, презрительно фыркнул. – Не стоило рассчитывать, что ваши мозги развиты хоть немного больше вашей фантазии. Или все цветы кроме этих в городе перевелись? И мне вдруг стало до чёртиков обидно – обидно за каллы эти несчастные, которые, на самом деле, намного красноречивей меня и вместо меня говорят с ним каждый вечер, каждый вечер шифр передают секретный. А он о них так, словно я ему не цветы, а червей подбрасываю. Дохлых. – Не стоило рассчитывать, что в вас хоть сколько-нибудь развито чувство вкуса, Снейп. Ну вот, я это сказал. И тут же пожалел о своих словах, потому что большего бреда и придумать невозможно. Потому что сказать такое музыканту – это бросить ему перчатку в лицо. Он только пожал плечами и как-то странно дёрнул щекой, а потом посмотрел на меня так, что я впервые за всю свою жизнь почувствовал себя пустым местом. Не «ничтожеством», как уверял дядя Вернон, не «безмозглым мальчишкой», как убеждала тётя Петуния, и даже не «жалким ублюдком», как однажды выразился Дадли, а именно пустотой, никем, бесполезным куском пространства. И чтобы справиться со странным болезненным комом в горле, чтобы ощутить свою никчёмность ещё ярче, ещё острее – я молча закрыл глаза. А когда открыл их – пусто было везде. Снейп ушёл. – Да чтоб ты подавился своим чёртовым Бетховеном! – заорал я ему вслед. Резкий порыв ветра швырнул мне в лицо вонючий обрывок утренней газеты. Прекрасно, Поттер, просто прекрасно. Поразмыслив, я решил, что в этом неудавшемся разговоре всё-таки можно отыскать плюсы. Например, теперь я знаю, как звучит его голос. А это, вдобавок к пальцам, глазам и сволочному характеру уже очень даже немало. Ему бы петь, думал я. Ему бы петь арии, каватины или, на худой конец, так любимые Невиллом романсы. И забыть навсегда про своего Бетховена. Только вот почему-то в этой проклятой темноте, среди весеннего запаха гнили и выбитых фонарей, когда даже последняя сигарета гаснет от царящей повсюду влаги, в голове бесконечным повтором звучит до боли знакомая «Лунная соната». *** «Ну здравствуй, Северус». Я не мог больше приветствовать его вслух. Что бы там он ни говорил о моих мозгах, их вполне хватало на то, чтобы не ступать босиком на минное поле. Первое впечатление было безнадёжно испорчено, а значит, оставались только жадные взгляды, и надёжное укрытие широкого дуба, и вот это тихое, безмолвное: «Здравствуй, Северус». И тогда я кое-что заметил. Впервые, спустя бесчисленные дни и недели сумасшествия, спустя бесконечные ноты и звуки я смог застать Снейпа врасплох. Я поймал его, как ловят редкую красивую бабочку, я набросил на него сачок. Когда он выходил навстречу пронизывающему ветру, пряча руки в дырявые карманы пальто, и думал, что рядом нет ни единой живой души, в знакомых до боли, до помутнения рассудка чёрных глазах мелькнула и погасла она. Пустота. Это как воздух без кислорода, как часы, которые остановили свой бег. Её было так много, что она не вместилась – вылезла из зрачка, расползлась за пределы радужки. Её было так много, что я застыл, замер в своём укрытии, гадая, что мне теперь делать с этим новым знанием. С этим новым Снейпом. Потому что в одном человеке не может быть столько пустоты, а если она там есть, значит это и не человек вовсе, а механическое существо без сердца. Без души. Где твоя душа, Северус? Снейп давно ушёл, а я всё стоял, вцепившись в ветвистый, истекающий весенними соками дуб и думал, думал… О том, что живёт у него внутри, и о том, каких усилий ему стоит это скрывать. Стоял и не понимал, что должен был пережить человек, чтобы так смотреть и так играть, так жить своей музыкой. Оттого и Бетховен. Оттого и рояль этот каждый вечер. Кажется, он – то единственное, что ещё способно разбудить чувства Северуса Снейпа. Куда уж там безмозглому студенту Гарри Поттеру. И тут бы мне и смириться, и бросить эту затею, пожав плечами, но видимо что-то такое, упрямое, всё-таки родилось вперёд меня. Храбрость. Или глупость. Это уж как посмотреть. И оно протестовало. Апрель уже перевалил за середину, когда я начал писать ему письма. Сирень была белоснежно-фиолетовой, цвела прямо под окнами общежития, а я дышал ей и никак не мог надышаться. Вырывал листочки из тетради. Разглаживал в ладонях. Они мятые были, неровные, но мне не было стыдно. Денег на красивую бумагу не хватало. Цветы дорого стоили. Я нервно грыз карандаш и в каждом письме спрашивал одно и тоже. Северус ошибался: с фантазией у меня всё в порядке. Просто мой вопрос был нужный, правильный. «Почему ты никогда не улыбаешься?» Я знал, что он не ответит. Может, он и вовсе не читал эти письма, может, даже конверты не распечатывал. Мне просто нужно было писать их – и я писал. Приходил в знакомый двор, бросал письма в почтовый ящик. Потом – долго мучил скрипучие качели, стремясь взлететь как можно выше. Быть чуть ближе к небу. Гарри Поттер – влюблённый идиот. Он не хотел меня видеть. Отворачивался, презрительно кривил губы, стоило мне случайно попасть в поле его зрения. Исключением оставались концерты. Там Северус Снейп по-прежнему был предельно собран и отстранённо вежлив. Артист должен держать лицо. Он коротко склонял голову, отточенным движением откидывал волосы со лба. Старушки восхищались. Аплодировали. Я заворожённо смотрел, как тяжёлая глянцевая волна рассыпается по плечам. В мае что-то пошло не так. Был очередной мерзкий дождливый вечер. С неба падали крупные капли – тёплые и матовые, как топлёное молоко. Я бросил очередное письмо в почтовый ящик и привычно отыскал взглядом окно на третьем этаже. Мне просто хотелось знать, что Северус там, в тепле и уюте. Наверняка сидит за столом на своей тесной кухне и цедит горячий чай без сахара. Или запоздало просматривает утреннюю газету. А может, склонился над стареньким пианино и наигрывает негромкую мело… Осознание, что его нет, пришло внезапно и оглушительно, стоило только бросить взгляд на мёртвое, тёмное окно. Мне не нужны были доказательства. За месяцы одержимости я научился чувствовать Снейпа, как никого другого. Сигарета дрожала в пальцах. Губы дрожали тоже. Скрип качелей успокаивал. Так и сидел молча, скрипя качелями, пока пачка не опустела. Он появился в полночь, словно нечистая сила из сказок, он шёл медленно, опустив плечи, не глядя по сторонам. Остановился, оглянулся как-то потерянно, словно не понимал, где находится. А я – до крови прокусил костяшки собственных пальцев. Пустота была снова: в глазах, в лице, в непривычно тяжёлом теле. Я почувствовал эту тяжесть на себе, будто это я сам сейчас поднимался по обшарпанным ступеням, вцепившись в перила. Будто это я, а не он никак не мог отыскать в кармане связку ключей. Северус Снейп был болен, и я подцепил его вирус. – Ты слишком бледен, Гарри, – говорила Гермиона. – Ты вообще спишь ночами? – Всё переживаешь из-за Джинни, друг? – спрашивал Рон. – Да брось ты, она вон уже с Дином встречается. Найди себе новую девчонку. – Я хочу побыть один, – отвечал я, в очередной раз хлопая дверью. Я хочу побыть с ним. Снейп возвращался за полночь ещё дважды. На третий раз мне удалось перехватить его, когда он садился в красный дабл-деккер. Вспомнив про спонтанность, я попытался незаметно прошмыгнуть следом и спрятаться на заднем сидении. Только всё равно ничего не вышло. «Опять ты!» –Чёрные глаза сузились, и я вздрогнул всем телом от окатившей меня ледяной волны ярости. Его ненависть можно было потрогать руками. Но это было лучше, гораздо лучше «пустого места». Я улыбнулся Снейпу. Он выскочил из автобуса на следующей остановке, наступив с размаху в гигантскую лужу. Брызгами окатило его всего, с головы до ног – и стёкла дабл-деккера заляпало. «Проклятый мальчишка!» – Услужливо донёс до меня порыв ветра. Северус не обернулся. У него с пальто вода стекала. Проклятый мальчишка не имел никакого права лезть в его жизнь. Нагло, бесцеремонно вторгаться в личное пространство. И разгадывать его тайны он не имел никакого права. Но мне наплевать было – я болел. Я на стенку лез и едва не выл от боли. «Я ненавижу твою пустоту. И тебя вместе с ней ненавижу». Строчки прыгали перед глазами. Ручка мазала чернилами. А у меня голова третий день раскалывалась, я с постели встать не мог. Но письмо написал. И отдал навестившей меня Гермионе. – Ты с ума сошёл! – Она кусала губы от беспокойства. – Какое письмо, какой Снейп, Гарри? Тебе из деканата звонили, ещё неделю прогулов – и исключат, как пить дать исключат! – У меня дистония, – терпеливо объяснил я. – Это от весны давление скачет. – Это у тебя от него давление скачет! Чёрт, Гарри, ну какая любовь, ну ты же его совсем не знаешь… Ей не понять – у них с Роном всё правильно. Так, как положено. Лучшие друзья, вместе ещё со школы. Общие планы, общие интересы, общий друг Гарри. Правда, последний немножко запутался, но это ничего, это поправимо. Гермиона смотрела по-матерински снисходительно. Даже улыбалась слегка – видно, уже придумала план знакомства заблудшего Гарри Поттера с очередной «замечательной девушкой». Главное, что письмо пообещала отправить. Потом, правда, долго топталась у выхода, будто решаясь: сказать или не сказать. –Ну давай уже, валяй. – Не выдержал я. – Не понимаю, зачем ты ему пишешь. Он же всё равно тебе не отвечает. – Я не хожу на концерты. С кровати не подняться. – Я улыбнулся ей на прощание. – Пусть он никогда не забывает обо мне. Пусть знает, что я рядом. *** – Что же вы сразу не сказали, что вы Гарри? – Минерва Макгонагалл с тёплой улыбкой всплеснула руками. – То-то я думаю, имя какое странное. Мне теперь даже неловко. Странное имя – ну надо же, насмешила. Меня, кажется, всю жизнь окружают странные имена и странные люди. – Вы можете звать меня как угодно, – вежливо ответил я. – Мне всё равно. Мне и правда всё равно было. Мы прогуливались по парку. Весенние цветы распускались под ногами. Минерва куталась в пурпурную вязаную шаль и щурилась на солнце, как большая кошка. Я пытался спрятаться за толстым слоем шарфа от собственного пугающего приступа откровенности, побудившего меня пригласить пожилую пианистку немного пройтись после концерта. – Так вот оно что, – задумчиво проговорила она, когда я, наконец, замолчал. – Вы редкой души человек, Гарри. Так бескорыстно переживать за Северуса – не солгу, если скажу, что до вас на это никто не решался. Я только хмыкнул – какая уж там бескорыстность. Эгоизм, самый настоящий. Ведь это только мне и нужно было, и старался я исключительно ради себя. Просто вдруг проснулась в Поттере жажда знаний. Сложная наука Северуса Снейпа, её манящие тёмные глубины. Романтика нищеты и концертных залов. Ему-то как раз плевать. Я так и сказал Минерве, потому что это бесспорный факт, аксиома. – На вашем месте я бы не была в этом так уверена, – хитро улыбнулась женщина, как-то странно изучая меня взглядом. – Северус – человек сложный и замкнутый, но вряд ли найдётся хоть кто-то, кто рискнул бы назвать его бесчувственным. – Они все просто боятся, – угрюмо буркнул я. – Так можно и без головы остаться. Макгонагалл засмеялась и неожиданно совершенно по-дружески взъерошила мне волосы. – Мальчишка, – вздохнула она, – погода сегодня совершенно летняя, правда? И темнеет поздно. Можно гулять хоть до рассвета. Я испуганно вытаращился на неё, но она только фыркнула и, нагнувшись, сорвала с земли пушистый белый одуванчик. – Северус пришёл к нам много лет назад. И всегда был один, сколько мы знакомы. Человек сам выбирает свой путь, Гарри. Северус тоже сделал выбор. Думаю, однажды он задался целью не впускать никого в свою жизнь, и, надо сказать, весьма в этом преуспел. Солнце медленно заползало за крышу старенького здания. Район был ужасным, отвратительным даже для окраины Лондона, зато парк – восхитительным. Тёплый ветер лениво шевелил волосы на затылке, и я как-то внезапно успокоился. Ведь и правда – лето уже. Перчатки больше не нужны. И дырявое пальто можно в шкаф спрятать. – За все годы я ни разу не видела, чтобы хоть кто-нибудь приходил к нему, хотя... я ведь могу чего-то не знать, – задумчиво продолжала Минерва. – Сами понимаете, Северус не слишком-то откровенен с коллегами. Знаю только, что когда-то он преподавал в консерватории, потом – целиком ушёл в музыку. Северус – необычайно талантливый музыкант, но у него всё сложилось не слишком удачно. Что ж. – Она снова вздохнула. – Кажется, нам пора прощаться. Мой дом здесь неподалёку. Она дунула на ладонь, и одуванчик разлетелся, взметнувшись в воздух фонтаном пушистых тычинок. Мы молча проследили за их полётом. – Спасибо, – искренне сказал я. – Даже и не знаю, как вас благодарить. – Заходите как-нибудь на чай, – ответила она. – Я буду рада поболтать о пустяках. – И неожиданно серьёзно взглянула мне в глаза. – Позвольте дать вам совет, Гарри. Ни в коем случае не жалейте его. Сильные люди не терпят жалости. Просто дайте ему понять, что он не один. – Думаете, Снейпу это нужно? – Уверена. Хотя, могу поклясться, сам он считает иначе. Так что, – она мечтательно взглянула на куст сирени, – у вас есть время, чтобы его переубедить. Времени не было. Время текло сквозь пальцы, осыпалось как песок, не оставляя даже воспоминаний о душных июньских вечерах. Всё сливалось в какую-то мутную дымку, покрывалось тоненькой плёнкой прошлого – того, что не повторить, не прожить заново. Ночами я просыпался от кошмаров. Мне снились чёрные глаза – пустые и безжизненные, снились руки в белых перчатках, парящие в воздухе над клавишами рояля. Играла «Лунная соната», воздух пах гнилью и формалином, я сидел в пустом зрительном зале и смотрел, смотрел на эти руки без тела, не в силах пошевелиться. Я надеялся, что вот-вот откроется дверь и раздадутся знакомые летящие шаги, но откуда-то знал – Снейп не придёт, его нигде нет. Сны мешались с реальностью, и на концертах я вздрагивал от облегчения, видя, как он выходит на сцену и привычным жестом опускает голову в поклоне. Но страх никуда не исчезал, я боялся пустой сцены, боялся чёрной трясины рояля, боялся непоправимого. «Ни в коем случае не жалейте его». Минерва Макгонагалл ничего об этом не знала. Если бы я мог... если бы я только мог испытывать к нему жалость – я бы растёкся лужицей от облегчения. Жалость – это просто и понятно, это спокойное и благородное чувство. От него не плавятся нервы, не подкашиваются колени, не завязывается тугой узел в груди. От него не бывает мучительно стыдно и мучительно горячо. Жалость не привела бы меня к массивной железной двери, скрывающей артистические гримёрки, которую с равнодушно-скучающим выражением лица подпирал гориллоподобный охранник. Я молча испытывал его терпение. Ждал, когда он от меня устанет и впустит туда, куда мне было так нужно, просто необходимо попасть. Охранник сдался приблизительно минут через двадцать. – Ладно уж, проходи, всё равно не отстанешь, – вздохнул он, освобождая проход. И добавил весело: – Чай не звезда, не рассыплется. В других обстоятельствах я бы непременно удивился тому, что даже персонал в курсе, ради кого я практически поселился в маленьком концертном зале, но тогда мне было не до этого. О, у меня было чему удивляться. Стенам, покрытым осыпающейся штукатуркой. Перегоревшим лампочкам. Толстому слою пыли, осевшему на покосившихся картинах и разбитом зеркале. Северус Снейп сидел в крошечной комнатке, опустив голову на руки. Он дышал шумно, тяжело, медленно выдыхая воздух сквозь сжатые зубы. Приоткрытая дверь предательски скрипнула. Он поднял голову так резко, что я искренне испугался за сохранность его шеи. – Больно? – хрипло выдавил я. Повисло молчание, нарушаемое только отчаянным буханьем взбесившегося сердца. «Бум, бум, бум». – Чёрт подери, это когда-нибудь закончится? – рявкнул, наконец, Снейп. – Что вам нужно?! – Что с вами? Заболели? – Я постарался напустить в голос побольше дружеского участия. Получилось нечто, похожее на мышиный писк. – Я, кажется, задал вопрос. Что. Вам. Нужно. Ответ застрял где-то в горле. Спокойно, слишком спокойно. Тревожный звоночек отчаянно требовал покинуть опасную зону, но я решительно велел ему заткнуться. Вот он, звёздный час Гарри Поттера. – Я... ...Перевёл взгляд за спину Северуса и мгновенно онемел. Кажется, так и стоял с открытым ртом, растеряв все слова до единого. Потому что невозможно, ну совершенно же невозможно говорить, когда вокруг столько ослепительной белизны. Нежные кувшинки на гладких зелёных стебельках. Букеты калл, с боем собранных по всему Лондону. – Я... «Бум, бум, бум». – Ну же, попробуйте ещё раз, – язвительно прошипел Снейп. Казалось, ему было плевать на моё открытие. – Я вас люблю. Чёрт, лучше бы не пробовал. Северус Снейп почти не удивился. Молча встал, поправил рубашку и, решительно сделав несколько шагов, навис надо мной чёрной грозовой тучей. – Послушайте меня, мистер Как-Вас-Там, чёртов шут без совести и мозгов. Если вы ещё раз приблизитесь ко мне на расстояние зрительного контакта, я превращу вашу жизнь в ад. Это ясно? Или повторить по буквам? Внутри что-то мелко задрожало и взорвалось колючими осколками стекла. Глаза затянуло серой мутной пеленой. Губы шевелились с трудом, отказывались подчиняться. – Ну и пусть. Я сейчас скажу, и вы просто будете знать. Меня зовут Гарри Поттер, и я никогда никого не любил, сукин ты сын, пока не услышал твоего Бетховена. Я никогда никому не дарил цветов. Я даже не писал писем и уж точно не собирался начинать. Ты можешь говорить всё что хочешь, можешь считать меня идиотом и лгуном, но я ни за что не поверю, что тебе всё равно. Потому что за эти проклятые пять месяцев я узнал тебя так, как ты сам себя никогда не узнаешь. Потому что каждый день я смотрел и видел, слушал и слышал. Потому что, в конце концов, вот это, – я махнул рукой в сторону расставленных повсюду букетов, – всё что угодно, но не равнодушие. А сейчас я уйду и больше не вернусь, а ты придёшь в себя, соберёшь свои жалкие пожитки, пройдёшь три улицы и четыре дома и всё это время – слышишь? – всё это время будешь знать, что я рядом. Голос ни разу не сорвался. Пальцы, сжатые в кулаки, были белые-белые. Снейп медленно опустил чуть подрагивающие ресницы. – Обратный адрес – на каждом конверте. Я буду ждать, Северус. Я тихонько прикрыл за собой дверь, оставляя усталого и простуженного человека наедине с его надрывным, душераздирающим кашлем.