Неотправленные письма Фреда Беста (Секретный блокнот -2)

Тем утром я решил, что пора начать двигаться дальше. Мне наконец-то сняли окончательно повязку, да и на лице не осталось никаких следов перенесенного избиения. Более того, я получил, наконец, свой новый ушной протез из бисквитного фарфора. Поначалу казалось неудобно и тяжеловато, но потом я привык. Был вариант носить черный, кожаный, гораздо более легкий, но смотрелось это уж очень эксцентрично. Протез крепился к дужке очков и частично к обрубку уха, который был на вид достаточно уродлив, чтобы желать его спрятать. Самое сложное было отучить себя от привычки время от времени снимать очки на людях. Даже для того, чтобы протереть их. Снимать очки вместе с ухом - это на людей производит не совсем благоприятное впечатление. Я даже в постель себя теперь приучил ложиться в очках. По крайней мере, в тех случаях, когда ложусь в постель не один. Итак, обозрев себя тем утром в зеркало, я убедился в том, что прекрасен, как обычно. Очарователен. И протез меня нисколько не портит. Наоборот, придает шарму. И теперь я, пожалуй, в достаточно блестящей форме, чтобы продолжать свои собственные расследования. Инспектор Джедидайя Шайн, старый недруг Рида, хоронил в тот день своего сержанта, некоего Линклейтера. Я бы вряд ли почтил своим присутствием столь печальное мероприятие, тем более полицейские в последнее время дохнут, как мухи. Но до меня долетели смутные слухи, что виноват в его смерти не кто иной, как инспектор Рид. Рид виноват и в более тяжком преступлении, и тоже косвенно: ухо-то я по его милости потерял. Поэтому, захватив с собой нашего штатного фотографа Дугласа, я отправился на кладбище. Засвидетельствовать почтение и принести соболезнования Шайну, конечно. И сделать несколько приличествующих случаю печальных снимков. По ходу процесса я поделился с Дугласом своим мыслями по поводу произошедшего. В частности о том, что стало причиной гибели сержанта. Конечно, свою роль сыграла и железная ограда, которой он проткнулся, но, говорят, главный виновник все-таки Рид… Как говорится, помяни черта. Инспектор не замедлил явиться. И сразу же выказал неподдельную заинтересованность моим новым протезом. Я подумал, что это выражение искреннего сочувствия к моему ранению, ведь как-никак он в нем виноват… Пусть косвенно, но, думаю, не более косвенно, чем в убийстве. Дрейк к общей радости устроил на кладбище безобразную сцену, чуть ли не подравшись с Шайном. И, кажется, они забили стрелку на будущее. Под занавес Шайн во всеуслышание заявил, что кровь убитого на руках у непосредственно Рида. Я даже толком не знаю, верю ли я сам в это… Нет, в то, что наш бравый инспектор способен на убийство – бесспорно. Но вот на такое глупое убийство, чтобы вот так себя подставить – это вряд ли. Я не мог так долго уважать такого неумного человека. Мне вдруг внезапно пришло в голову, что его интерес к моему уху был вызван не неким чувством сострадания или трепетом внезапно пробудившейся совести, а банальным злорадством и стремлением меня унизить. И почему я не умею думать о людях так плохо, как они того заслуживают? Ну, воля ваша, инспектор. Не хотите по-хорошему – пусть будет по-плохому. После того, как я так по-дурацки и совершенно напрасно обрадовался, я еще больше обозлился. Мой блокнот всегда со мной. И мне найдется, что в нем написать... Такого вот. Язвительного и легкомысленного, что хорошо продается на страницах газет. Того, что вы привыкли от меня ждать. *** Но есть и другое... То, что никто никогда не видел и не читал. То, что никто никогда не увидит. То, что я пишу вам... После каждой нашей встречи. Письма, которые никогда не будут отправлены. Каждый раз, заканчивая очередное письмо, я думаю, что придет день, когда я больше не стану молчать. Когда-нибудь я выскажу вам все. У меня уже не получается так, как раньше, видите? Будь вы наблюдательнее, заметили бы. И как таких тугодумов только принимают в инспектора?.. Не получается улыбаться так же легко и беззаботно как раньше. У меня нет уже былой насмешливости, ироничности и самоуверенности, которыми я отличался. Мне уже не доставляет удовольствия вас преследовать. Пока я надеялся на ваше понимание, на то, что рано или поздно мне удастся преодолеть эту ледяную стену между нами, это еще могло быть весело. Но последние надежды на это перегорели и обратились в пепел. И все же я продолжаю. От отчаяния, злости, настырности... Просто из принципа. При встрече с вами я надеваю свою лучшую улыбку и включаю насмешливый блеск в глазах, терплю ваше показное пренебрежение, плохо скрываемую ненависть, унижения, насмешки... Я вас не оставлю в покое. Хотя не уверен, что все еще люблю вас. Во всяком случае, больше не уважаю. А ведь я любил вас. Я стремился к встрече с вами каждый раз, прекрасно понимая, что для вас это ненавистно. И я помнил каждую нашу встречу в деталях. Мне и брошенных вскользь оскорблений хватало, чтобы чувствовать себя счастливым. А то, что вы почти при каждой встрече так неприкрыто пытались вцепиться мне в горло, я расценивал как подавляемое влечение с вашей стороны, и это давало мне возможность немного помечтать. Когда вы подошли ко мне на кладбище, я был искренен в своей вере в то, что вы ко мне доброжелательны. В первую секунду я даже принял это за участие. Сочувствие ко мне. Беспокойство. Раскаяние. Хотя бы за простую вежливость, меня бы и это устроило. Но это был лишь повод для насмешки. Я отнюдь не язвил, говоря, что подобное ранение способно сделать человека более смиренным. От вас в ответ требовалась не так уж много. Хотя бы, подобно мне, удержаться от язвительности. Вы что, считаете меня настолько пропащим созданием, способным на такую мерзость как непристойная сцена на кладбище? Ну а что. Думать так – вполне в вашем духе. Ничего другого я от вас уже не ожидаю. Знаете? Да над таким подлецом, как я, можно насмехаться и на кладбище. И это уже не богохульство. Ведь все, что делает инспектор Рид – хорошо. Просто потому, что он инспектор Рид. *** А потом вы пришли и попросили помощи. Сами. В очередной раз. Что-то насчет типографских шрифтов и станков в связи с этими провокационными религиозными листовками. И я ликовал в душе. И постарался напустить на себя вид по возможности заносчивый и презрительный. Интересно, как вы додумались до того, чтобы обратиться ко мне? Наткнулись взглядом на очередной номер моей газеты, который вы отправили в урну не читая? Ну еще бы, если вашего имени нет на первой странице, газета совершенно бесполезна. Так же, как оказались бесполезны и все ваши многомудрые сотрудники и собственные умозаключения. Помните, что вы говорили мне тогда, сочась язвительностью и сарказмом, изо всех сил пытаясь побольнее обидеть, оскорбить... Вы говорили: «вы думаете, у нас с вами какая-то форма взаимодействия? Как это называется в биологии, симбиоз?» Вы пытались язвить, но при этом тряслись от злобы. И я никогда этого не говорил. Это ВЫ сказали. Вы приписываете мне эти мысли, но рождаются они в вашей голове. Возможно, потому, что даже вы способны почувствовать и понять, что это правда. И эта правда вам ненавистна. Ненавистно само понимание этого. Но вам от этого никуда не деться. «Нет в биологии слова, которым можно было описать вас» - это тоже вы сказали. Вы уж слишком много ненависти вложили в это для простого раздраженного инспектора. Кстати, надеюсь, что ваша биология действительно никакого отношения ко мне не имеет. Если из нас двоих кто-то и произошел от обезьяны, то явно не я. Я пытался тонко иронизировать, чтобы поддержать с вами светскую беседу, но в ответ услышал лишь дешевые оскорбления от вашего верного песика Дрейка. Я согласился вам помочь, но ведь вы не думаете, что ваши дешевые оскорбления, детские уловки и угрозы возымели действие? Я решил вам посодействовать, когда ваше красноречие иссякло, и вы исторгли из себя жалкую дешевую реплику про то, что надо обратиться к «профессионалам». Угум. А что ж вы сразу к ним не обратились? Сомневаюсь, что у вас при вашем круге общения есть такие знакомые. Чтобы к ним обратиться, вам сначала нужно узнать их имена и местонахождение – опять же у меня. Я почувствовал в этих словах вашу беспомощность, вот и помог вам. Как вы помните, мне это не составило труда. А еще мне немного польстило, когда вы упомянули такой малоизвестный широкой общественности факт моей биографии, как то, что я в детстве подрабатывал в типографии. Будь это несколькими месяцами раньше, я бы растрогался просто до слез. Но не теперь. *** Я не знаю, когда это произошло. Когда во мне что-то сломалось. Нет, не тогда, когда этот мерзавец отпилил мне ухо. Тогда наоборот я пребывал в счастливой эйфории. Я пострадал за вас. Мне казалось – стоило потерять ухо, вытерпеть всю боль, ужас и унижение, стать уродом ради того, чтобы заслужить вашу признательность. Ваше уважение. Стать… ну не знаю. Возможно, хотя бы вашим другом. На какой-то момент мне даже показалось, что это произошло. Скоро произойдет. Должно произойти. Ну не мог столь достойный и благородный человек, каким я считал вас, не заметить и не оценить этого. Да я вообще не представляю, каким должен быть человек, чтобы принять как должное то, что кого-то искалечили по его вине… И я вполне искренне писал статью-некролог о вашем юном сослуживце, павшем на боевом посту. Бедный мальчик. Может, он тоже любил вас? Возможно, мы смогли бы с ним найти общий язык по этому поводу… Он был очень даже в моем вкусе. Хотя он, кажется, был женат. И, кажется, вы об этом даже не знали. Почему-то я совсем не удивлен. А потом я понял, что ничего не произошло. Вы и в самом деле приняли это как должное. Возможно, вы даже решили, что я заслужил это. Заслужил, чтобы меня изувечили и обезобразили только за то, что я время от времени смел беспокоить своим статьями вашу драгоценную персону. А чему я удивляюсь собственно – разве вы не точно так же поступаете с подозреваемыми в ваших собственных застенках? Вы ничем не лучше тех костоломов из Америки. И вот это было для меня откровением. Открытием. Не могу сказать «озарением», ибо озарение несет свет, а внутри меня наоборот: свет будто померк. Вы не ЛУЧШЕ. Да. Вы такой же, как все. Столь же мелочны, злопамятны и злобны. У вас есть сердце и душа, но вы так глубоко их запрятали, что мне уже не достучаться. Запрятали для того, чтобы они вам не досаждали. И, наверно, сожалеете лишь о том, что их нельзя выбросить в урну, как очередной номер «Стар» с моими статьями. Наверное, вам кажется, что такого человека, как я, нельзя любить. Во всяком случае, лично вы не будете мараться о подлого журналиста. Вы бесконечно напоминаете мне, себе и другим о моей подлости, низости, аморальности и беспринципности. А я и не пытаюсь оправдаться. Неужели вы так глупы? Разве я прошу любить меня за плохое во мне? Я не прошу даже закрывать на это глаза. Я только хотел бы, чтобы вы видели не только плохое. Ценили и любили то, что любить во мне стоит. Но вы этого даже не видите. Этого для вас нет. Дело даже не во мне. Вы просто не способны оценить хорошее отношение, если лично вам оно невыгодно. Любовь в этом мире умирает не потому, что ее преследуют тираны или силы зла. Просто любить и быть любимым в наше время слишком хлопотно.