Неотправленные письма Фреда Беста (Секретный блокнот -2)

Говорят, жизнь – это весы, на одной чаше которых добро, на другой зло. И чаши весов всегда в движении. Возможно, чаши моих весов пусты или с самими весами что-то не так – они всегда неподвижны. Я не взвешиваю добро и зло. Я просто иду вперед. И только однажды эти весы пришли в движение. Только раз. Тогда, когда вы принесли мне заветную папку с материалами на Франклина Стоуна. «Пусть свершится хоть капля правосудия», - сказали вы. «Я подам голову этой твари на блюде», - ответил я. Это должна была быть моя месть. Наша месть. Вы впервые пришли ко мне не для того, чтобы вытянуть из меня информацию, а чтобы поделиться ею. Вы впервые хотели, чтобы я написал свою статью. А я впервые мог написать ее не только для себя, но и для вас. Впервые мог написать не только голую правду, до которой никому нет дела, но и сделать нечто большее. Ради справедливости, ради вашей пресловутой порядочности... ради любви, что для меня гораздо более значимо. Я этого не сделал. Вы никогда не узнаете почему… Но, может, вы и сами догадались? Интересно, а что было бы с вами, инспектор, если бы вы узнали? Обо мне? Вас бы это, наверно, не удивило. И вы, и ваши Дрейк с Артертоном, наверно, не отказали бы себе в удовольствии изречь что-то вроде: «Да мы так и знали! Это было сразу видно!» Что вы знали, что видно?.. Теперь у вас есть повод презирать меня, инспектор… За это я даже сам себя презираю. Я не смог. Но вы думаете, мне было легко? После того, как мне прислали те фотографии, сделанные в «Арлекине»? Публикация которых должна была уничтожить мою карьеру и саму жизнь? Когда я понял, что случайная слабость и неосторожность обернутся для меня потерей всего. Впервые в жизни я плакал по-настоящему, пил и плакал, и слезы обжигали мои глаза еще сильнее, чем виски – мое горло. Чаши весов раскачивались передо мной так ощутимо, будто я сам качался в них, хотя, возможно, меня просто качало от выпитого. Я словно шел по тонкой шаткой доске, готовой каждую секунду повернуться подо мной и уронить меня в пропасть. Мое падение было неизбежно в тот вечер. Так или иначе, но я терял все. Оставалось только решить, падение на дно какой пропасти окажется более ощутимым, потеря какого «все» будет болезненней для меня. Никого я еще не презирал, как вашего сержанта Дрейка. Терпел его ослиные шутки, его ничем неприкрытую ненависть. Ненависть быдла, выбравшегося из грязи в князи, к человеку образованному и интеллигентному – как я. Ему на самом деле совершенно наплевать, кто из людей лучше, кто хуже, сам он никогда и пальцем не пошевелит для того, чтобы хоть в чем-то стать лучше. Хам, мясник и садист, который изо всех сил рядится в порядочного человека. Порядочного?.. Серого и унылого, опасающегося каждую секунду сказать или сделать что-то не так, живущего по чужой указке... Но считающего себя при этом образцово-показательным джентльменом, столпом общества! И не понимающего, не постигающего, как я, столь презираемый всеми, могу считать себя лучше него! Как я смею не робеть перед ним, не заискивать, а смотреть свысока и насмехаться. Как я смею считать себя лучше кого-то? Я просто не желаю считать себя хуже кого бы то ни было. И серым быдлом считать себя тоже не собираюсь. Я всегда считал ниже своего достоинства даже говорить с ним, не то что пытаться ему это объяснить. Но тогда я готов был умолять. О том, чтобы он хоть раз выполнил то, ради чего он служит. Спас человеку жизнь. Но этого не произошло. В конце концов, может, он не так уж и виноват. Что ему особо стараться и рисковать жизнью ради какого-то педика. Я ведь тоже убежал. Я всегда убегал. Я так хорошо умею быть незаметным, когда захочу. Но я-то, чем я мог помочь? Что мог, я делал. Помогал советами, поддерживал, ободрял. Я мог быть полезен во многом, но только не лицом к лицу с убийцей. Поэтому я бежал тогда... А Винсент умер. Я мог бы отомстить за него. И ничего другого я не желал так сильно. Как я писал эту статью, если бы вы знали! В таких случаях говорят – писать кровью сердца. Но не одно мое сердце участвовало в этом. Я писал эту статью каждым своим нервом, каждой клеточкой мозга. Я ведь все-таки талантлив, хотя бы в этом. Пусть вы не желаете этого признавать... Но не будь у меня таланта, разве я мог бы стать тем, кем стал? Но плоды таланта, которые не с кем разделить, в конце концов, приедаются. Хочется чего-то большего, нежели просто успех и деньги. Например – помочь кому-то. Спасти чью-то жизнь… Или когда спасать уже нечего – хотя бы отмстить. Эта была моя лучшая статья. Мой звездный час. Мой шедевр. Мое наследие. И все это пожрал огонь камина. Каково это - предать огню лучшее, что вы создали в своей жизни? Сжечь собственное дитя? Моя любовь, мой труд, моя месть, моя вера в справедливость, мое самоуважение – все сгорело в том огне. Вместе с единственной возможностью хоть чем-то заслужить ваше расположение. Даже если бы вы больше никогда не обратились ко мне… все же у меня остался бы тот ваш взгляд, с которым вы пришли ко мне в тот единственный раз. Взгляд без обычной ненависти, презрения и брезгливости. Не как на врага или ничтожество. В первый и последний раз вы смотрели на меня, как на равного себе. На человека, который с вами по одну сторону баррикад. Пусть не как на друга – но все же как на соратника. Это незнакомое доселе чувство собственного достоинства и гордости… За что? За то, что я поступаю правильно? Я всегда поступал правильно. Но в тот единственный раз ВЫ это оценили. А что было положено на другую чашу весов? Моя репутация. Моя работа. Все земные блага. Моя свобода и сама жизнь, наконец. Сколько бы я продержался в тюрьме или на каторге, если бы фотографии стали достоянием общественности? Я просто не создан для пожизненного заключения. Но если я не родился героем, это не значит, что я не умею любить. Если человеку некого любить и не о ком беспокоится, он в некотором роде неполноценен. Не знаю, любил ли я тех мальчиков, но беспокоился я за них постоянно. Я любил Винсента. Он был моим другом. Вряд ли вы знаете, что это такое, вы, у которого есть лишь подчиненные и любовницы. Того другого, убитого, я не знал, но что с того? Он был одним из них. Людей, которые уважали меня и нуждались во мне. Я бы сотню ваших холуев не отдал бы и за одного из них. Одного из тех, которых ваше общество, что вы столь усердно защищаете, травит, унижает, сажает в тюрьмы, доводит до самоубийства… Гарри… Гарри - это просто мой любовник. Это другое. Однако и он был мне дорог. Я чувствовал, да и все еще чувствую за него ответственность, это такое необычное чувство для меня… И потому особенно важное. Нужно в этом мире хоть за кого-то нести ответственность, кого-то беречь. Не из чувства долга, а для души, для себя. Нужна какая-то привязанность, которая удержит на месте, чтобы не сдуло ветром. Я могу быть таким дерзким, самоуверенным, язвительным и въедливым только потому, что иногда я могу быть и другим. Сбросить маску… или надеть ее. Или просто перевернуть другой стороной, но какая разница?.. Я умею быть трепетным, робким и нежным. Умею любить, и уже одно это делает меня в большей степени человеком, чем те, кто видят вокруг одну лишь похоть или рутину законного брака. В глубине души я понимаю, что для Гарри я, скорее всего, был просто очередным клиентом. Но все же, смею надеяться, не самым неприятным. Он-то значил для меня определенно нечто большее, чем просто «посыльный». Думаю, я смог бы получить и Винсента, если бы захотел. Он бы мне не отказал, хотя бы только из признательности. Но это бы разрушило нашу дружбу и оскорбило ту полудетскую любовь, которую они с Дэвидом питали друг к другу. Но всякая любовь прекрасна и священна, если это истинная любовь. Я не хотел разрушать их маленькую идиллию, мне нравилось наблюдать за ними со стороны и думать с известной долей своей обычной мстительности, что и в нашем мире ханжества и притворства способна расцвести любовь. Пусть изгнанная на задворки, называемая запретной, порочной… но все же любовь истинная. Мне некого любить в этой жизни, у меня нет близких. Поэтому я нашел существ самых презираемых и отверженных, самых гонимых и беззащитных. Но трогательно чистых, даже в самом пороке. Они для вас все на одно лицо. Живущие впроголодь в тесных каморках, мимолетно красивые и полупрозрачные. Они так недолго остаются юными. Общество использует их, и они исчезают. Кто ответит – куда? Они просто пропадают в лондонском тумане, тают, теряя очертания, и растворяются вместе с ним. Вы их больше не увидите и не вспомните о них. Но я смотрю на этих мальчиков и вижу себя десять лет назад. Я и сам мог бы стать одним из таких, но у меня оказалось чуть больше цепкости и нахальства. Я ухватился за предоставленный мне шанс. Но он у меня хотя бы был. И еще была страсть и желание – стать писателем. Журналистом. Я верил в свои силы, я знал, что смогу. Эта мечта, ставшая целью, в итоге предопределила все. А эти дети, которые не смогли себя найти, которые не видят в жизни ни пути, ни мечты, ни цели, что у них есть? Возможность хоть чуть-чуть заработать. Ровно столько, сколько хватает, чтобы переступить черту между нищетой и предельной, но чистой бедностью. Что? Лучше уж быть подручным на фабрике или угольщиком, ходить в лохмотьях, но сохранить целомудрие? Да что вы говорите. А вы сами пробовали жить так? А помните того золотаря, он зарабатывает честным трудом и живет в грязи. Что же вы так шарахались от него в этой вашей конторе, если это по-вашему идеал? Покажите мне путь, как одинокому мальчишке заработать честно, но не ходить при этом в лохмотьях? Мы же не звери, чтобы работать лишь за кость и подстилку. Не хлебом единым жив человек. Одеколон и помада для волос тоже имеют цену. Хотеть красиво выглядеть, хорошо одеваться, спать в чистой постели и есть вкусную еду – это не преступление. Быть образованным, воспитанным, иметь хорошие манеры и собственное суждение – тоже. Но общество, защищаемое вами, отказывает в этом большинству людей. Еще при рождении. Одним суждено быть чистыми и ухоженными, а другим всю жизнь копаться в грязи и грызть сухой хлеб. Тех же, кто с этим делением не согласен и пытается пробиться сам, не одобренными обществом путями, оно карает. Ваша честность – это рабская покорность. Ваша порядочность – это признать, что человеку для счастья нужна лишь плетка, тяжелый труд и немного еды. Я хотя бы боролся. Лучше погибнуть, чем исчезнуть, раствориться в безликой серой мгле этого города. Говорят, людей дерзких и заносчивых, вроде меня, легко сломать. А я и не спорю. Поэтому стараюсь не попадаться и не давать, чтобы меня сломали. И как я презираю себя за тот единственный день счастья и гордости, когда вы пришли ко мне. Унизительно так радоваться и гордиться признательностью человека, который должен тебя ненавидеть. Унизительно надеяться на что-то большее. Умом понимать, насколько это невозможно, и все равно надеяться. Надежда – вот худшее из проклятий, доставшихся в удел человеку.