Империя Семи Небес

Дорогие читатели, большое спасибо всем, кто был с нами, кто читал «Империю» и полюбил мир и персонажей в нем так же сильно, как их любят сами авторы. Однако мы должны сообщить вам, что эта глава — последняя. Нам жаль расставаться с этим фанфиком и еще грустнее говорить, что статус «заморожен» больше никогда не изменится. Спасибо всем, кто читал, ждал и комментировал, во многом благодаря вам этот фанфик занял такое большое место в моих мыслях и планах. И, да, автор извлек для себя уроки, если это кого-то волнует. Беззвучно. Бессветно. Гарри открыл глаза в темноту, снова закрыл, стиснув зубы. Он все чаще уходил в себя, удалялся в воспоминания, в планы, в иллюзии, лишь бы не не видеть. Вспышка радости и энтузиазма от встречи с Люциусом постепенно потухла: Люциуса не было и не было. Гарри гадал, то ли ошибся в своей убежденности и принял фантазию за чистую монету, то ли Вальдемар, прознав об этой встрече, нашел способы пресечь их дальнейшее общение. Однако Гарри ждал следующей встречи. Ему бы хотелось сказать, что он ждал каждый день, но чувство времени отказало окончательно в этой псевдопустоте, и Гарри не мог точно сказать, прошел час, или день, или десять минут. Уходы глубоко в себя тем более не способствовали обретению определенности. Дворец-крепость тоже оказался не то чтобы очень надежным и качественным: при попытке поближе рассмотреть убранство или хотя бы стены все расползалось. Это место тоже было создано силой и сознанием Гарри, но у него было лишь впечатление, какой-то общий образ, не проработанный детально. Вот и дворец оставался смутной картинкой, очень и очень далекой от яркой и почти настоящей Атлантиды. Каждый раз, оказываясь на террасе — слишком похожей на ту, что была во дворце Атлантиды — Гарри с надеждой смотрел в мутную туманно-белую даль, в которой то проступали, то расплывались очертания скал, и деревьев, и домов, и людей... И не мог не содрогнуться от мысли, сколько времени Вальдемар должен был провести в таком же одиночестве, чтобы так детально и так правдоподобно воссоздать Атлантиду. Возможно, поначалу это тоже были смутные тени, растворяющиеся в небытии, стоит только приглядеться к ним. Но потом, десятилетия спустя, иллюзорные камни обрели четкость и стали для Вальдемара тверже любых настоящих камней. Гарри боялся, что однажды и для него иллюзия станет более реальной, чем жизнь. Тем не менее, он продолжал создавать свой мир, добавляя детали. Гарри уже не следовал идеальному образцу Атлантиды, эта сказка потускнела и рассыпалась, — пришло время творить самому. После безысходной темноты темницы дворец обзавелся высокими окнами, щедро пропускающими свет, мощными колоннами, поддерживающими потолок, и огромные пустые пространства в нем дышали свободой. Гарри теперь понимал, что отнял у него Вальдемар, как ограничил его, в какие оковы заковал. Но в то же время — в его нынешней несвободе была вина не только Вальдемара. Сам Гарри был виноват никак не меньше — его сомнения, его неуверенность тоже были невидимыми, но оттого не менее страшными оковами. И пока что Гарри не удавалось сбросить их, не удавалось собрать себя воедино из тех разрозненных обломков, которые остались после нападения оборотня, после Обращения, после Мортимера и Вальдемара... Гарри утратил свою цельность. Когда-то он мог идти, не боясь, за Философским камнем и побеждать несоизмеримо более сильных врагов, потому что его главная сила была в нем. И это была не только магия. Это была та сила, которую невозможно получить при рождении или обрести, принося многочисленные жертвы и проводя кровавые ритуалы — такая сила была следствием внутренней цельности, уверенности в правильности своих действий. Гарри набирался терпения, проводя время в ожидании. В замке что-то грохотало, из подземелий, где был заложен фундамент, вырастали новые башни — все более и более высокие и крепкие. С одной стороны, Гарри не прикладывал видимых усилий к этим изменениям, с другой — не было иных причин для этих метаморфоз, кроме эволюции сознания и мироощущения Гарри. Мнимая бездеятельность отрицалась движениями в замке. Тем не менее, Гарри не был уверен, что еще не сошел с ума в темноте темницы и не ищет смысл там, где его по определению быть не может. Наконец его терпение оказалось вознаграждено. Гарри внимательно смотрел, как собирается, обретая форму и четкость, прозрачный воздух. Это было очень странное зрелище и чем-то напомнило ему искрящееся переплетение магических потоков, постепенно обретающее плотность, наподобие того как голый скелет обрастает мясом, нервами и кожей, подчиняясь движению волшебной палочки и заклинанию. — Люциус! — с облегчением улыбнулся Гарри. Он так ждал этой новой встречи, что на настоящую радость его уже не хватило. Выражение лица Люциуса не поддавалось описанию. И приветствие он чуть ли не вытолкнул из себя, пристально и подозрительно глядя на Гарри. Но это было не важно. Все было не важно. Увидев его появление, Гарри теперь представлял себе принцип перехода в подобные иллюзии, он уже испытывал на себе это ощущение нахождения одновременно здесь и там, и Люциус дополнил те нюансы, которые требовали прояснения. Великолепно! — Возможно, вы поясните, где мы? Гарри улыбнулся: — В моей голове, если не вдаваться в подробности. Не знаю, как вам это удалось, мистер Малфой, но вы оказались именно в моей голове. Люциус огляделся с еще большим подозрением. Их прошлая встреча была слишком короткой и оборвалась, не успел Гарри расспросить о том, что произошло в его отсутствие. Но сейчас, видя замешательство Люциуса, граничащее с недоверием к собственным ощущениям, Гарри заставил себя притормозить. Это ему было привычно проваливаться в видения, встречаться с кем-то вне физической реальности, а вот Люциус вряд ли сталкивался с подобным. — Все в порядке, мистер Малфой, — Гарри по возможности мягко улыбнулся. — Это, конечно, всего лишь своего рода иллюзия, но это не делает нашу встречу менее реальной, чем если бы мы увиделись в Хогвартсе. Во всяком случае, я более чем уверен в вашей настоящести. Люциус повернулся к нему, звонко стукнув тростью о каменный пол. — В своей «настоящести», как вы выразились, я тоже более чем уверен, мистер Поттер. Гарри кивнул, отчасти соглашаясь. — Не поймите меня неправильно, — Люциус снова бросил взгляд на туман, очерчивающий границы. Для непосвященного это должно быть очень странное зрелище. — Но мне... нам необходимо быть уверенными, что вы это вы. Или что то, что я вижу, так или иначе является настоящим. Вы понимаете, о чем я? — Да, разумеется, — Гарри задумался, что можно предложить в качестве доказательства. Настороженность Люциуса слегка коробила, но здравое зерно в его подозрениях, безусловно, было. Кроме того, это многозначительное «нам» говорило само за себя: как минимум Волдеморт все перепроверит сто раз и даже после этого будет ожидать подвох. — У вас есть какие-нибудь пожелания? — Мне не известны пределы ваших возможностей, мистер Поттер, — по этому быстрому ответу Гарри понял, как тщательно Люциус готовился к встрече. В то время как сам Гарри просто ждал, они должны были провести много часов, чтобы выработать приемлемые способы проверки. Обжегшись один раз, его Короли больше не станут рисковать. Наверно. — В таком случае, у меня предложение к вам, — Гарри нетерпеливо прошелся туда-сюда, размышляя, насколько осуществима его затея. — Если вы сумеете забрать отсюда одну вещь... вернее, если я сумею передать ее вам туда, в реальность, вы поверите, что все происходит взаправду? Люциус нахмурился, снова подозрительно глянул на туман. — Полагаю... это вполне приемлемо, мистер Поттер. — Чудесно! — просиял Гарри. — Я не уверен, что это сработает, но мы не узнаем, если не попробуем. А если не получится, то подумаем над альтернативой. Хорошо? — Разумеется, — снова осторожно, односложно, недоверчиво. В этом, должно быть, весь Люциус Малфой. Гарри решил не зацикливаться на этом. Его захватила сама идея попробовать провести обратную связь между иллюзией и реальностью. Если удастся передать отсюда, скажем, камешек, то не означает ли это, что можно проделать то же самое с другими объектами? Например... с волшебником? Гарри не хотел рисковать и соваться в арку-проход, не имея твердой уверенности в том, что его расчеты верны, а не зиждутся на ложных предпосылках. Проверить это можно было только одним способом, и коль скоро у Люциуса нет выбора... — Давайте начнем с малого. Люциус ловко поймал брошенный ему камешек, повертел в руках и вопросительно взглянул на Гарри. — Я тренировался на них, привычка, — пожал Гарри плечами. Камешек был, на его взгляд, ничуть не хуже любого другого предмета, который можно передать. Люциус хмыкнул, взглянул с усмешкой, и Гарри внезапно понял, что в этой проверке с камнем уже нет необходимости: Люциус смотрел на него точно так же, как всегда, тем странным смущающим взглядом, от которого становилось слегка не по себе. — А вы не изменились, мистер Поттер. Гарри удрученно покачал головой, не сдержав невеселой улыбки: — Хотелось бы согласиться, мистер Малфой, но на самом деле я очень сильно изменился. Возможно, от прежнего меня уже ничего и не осталось. Но это было неизбежно... Давайте начнем. Люциус кивнул. А Гарри подошел к нему ближе, стараясь сконцентрироваться на потоках магии. Они не были частью этой иллюзии — образы сами по себе были энергетически пусты, были сосудами, которые можно наполнить силой и сделать материальными. Но стать источником силы? Нет, никогда. Магические потоки были частью миров. Вальдемар как-то вскользь упомянул, что именно умение манипулировать этой заемной силой, вдобавок к собственной, выделяла его среди волшебников Семи Небес. Умение управлять энергией, которая пронизывала вселенную и составляла суть вещей. Это умение он разделил с первыми Королями — и Гарри думать не хотелось, что за ритуалы он проводил для этого! Но в итоге четыре незаурядных волшебника стали подлинными властителями четырех миров, а сам Вальдемар оставался самодержцем, сосредоточившим в своих руках такую силу, о которой нельзя и мечтать. И вот теперь Гарри осторожно наполнял простой белый камешек энергией, чтобы сделать его настоящим, материальным, видимым и осязаемым. Люциус поверит ему и так, но Гарри намеревался поставить эксперимент, убедиться, что составленное им мнение о взаимосвязи иллюзий и реальности верно. Это было очень важно — это станет его дорогой к свободе. Люциус сам не представлял, как его появление взбодрило и вдохновило Гарри. Внешне это походило на события годичной давности, только вместо Мортимера — Люциус, вместо дома на Тисовой — темница неизвестно где. Однако внешнее сходство было не более чем еще одним обманом. — Готово, — Гарри полюбовался на камешек, чуть светящийся от переполнившей его силы и отошел на шаг. — Возвращайтесь. — Помедлив, он добавил совершенно искренне: — Я буду ждать вас здесь снова. — Я могу долго не находить сюда дорогу, — негромко сказал Люциус. Гарри кивнул: — Знаю. Но я все равно буду ждать вас. Так что вы уж постарайтесь вернуться ко мне. Люциус выцвел, побледнел, стал полупрозрачным, сквозь него уже было видно каменную кладку стены. Гарри улыбнулся напоследок, надеясь за этой улыбкой не думать о том, что остается один — в темноте, словно ослепнув и оглохнув. Люциус нужен был ему невредимым и спокойным. Если Вальдемару удалось каким-то образом завлечь Гарри в свой иллюзорный мир, то и Гарри мог провернуть нечто подобное, тем более с кем-то, кто так тесно связан с ним. И это был еще один, и очень большой, шаг к свободе.

***

Гарри распахнул глаза в темноту. И замер, учуяв что-то инородное, что-то извне. Здесь. Близко. За спиной. Он медленно обернулся, собирая силы для нападения или защиты. Казалось, что фигура висит в воздухе. Что его нарисовали и раскрасили, а с черным фоном забыли что-то сделать. Красные волосы до лопаток, лицо с хищными заостренными чертами, желтые глаза, странного покроя желтая же с золотым шитьем одежда, похожая снова на плащ Вальдемара. Это был Янус, вечный спутник и вассал бывшего Императора. — Долгих лет императору Робустусу, — Янус почтительно, без издевки наклонил голову, прикоснувшись пальцами ко лбу. Гарри, сидевший возле люка, настороженно поднялся, все больше изумляясь. Янус не походил на палача, как не походил и на сына человеческой расы. Его желтые глаза... — Кто ты? — Мне даровано Имя Янус, — незамедлительно откликнулся тот и снова поклонился. И, чуть отзвучало его имя, как Гарри настигло непреложное и абсолютное знание, что Янус — демон. Настоящий чистокровный демон, кои должны были вымереть тысячи и тысячи лет назад. Демон, связавший себя клятой служения Вальдемару, а потому больше себе не принадлежащий. Демон, столь тесно приросший своей сущностью к Вальдемару, что стал уже его неотъемлемой частью. Невозможность предательства, невозможность измены. Доступ к могуществу Вальдемара во славу его. Вот почему Янус мог противостоять Солариусу и Волдеморту, пусть и не был в состоянии победить хотя бы одного из них, не говоря уж об обоих. — Янус, — повторил Гарри, ища, не упустил ли чего-то, когда ему открыли Имя. Он не сводил с Януса взгляда, а перед глазами проносилась вся длинная история жизни, от первых дней и до настоящего момента. Открыв свое Имя, Янус словно вывернул перед Гарри душу наизнанку, заставляя смотреть, заставляя проживать с собой каждое мгновение. Его рождение — прихоть Вальдемара, еще один эксперимент, блестящий пример того, как знания и сила позволили возродить из небытия демона. Генетический материал — тела, не до конца сожженные после падения Атлантиды, уже непригодные для того чтобы поднять мертвецов, но сгодившиеся, чтобы взять образец. Необыкновенная сила, четко поставленная цель — какое-то время Вальдемар жил и дышал только этой идеей — заполучить демона, верного до последнего вздоха и сильного, каким не был ни один демон до него. Все воспоминания Януса, все его помыслы были связаны с Вальдемаром. Не просто создатель, но и некто, ради кого можно умереть, по чьему приказу можно уничтожать государства и стирать с лица земли целые расы. Гарри видел глазами Януса, слышал его ушами, жил его чувствами — в какой-то момент они слились воедино, Гарри не отличал себя от него, и Имя, отравившее сознание, алой нитью проходило через все эти воспоминания, бросало из года в год, швыряло из воспоминания в воспоминание, оставляя нестираемый страшный отпечаток в разуме Гарри. Янус не просто открыл свое Имя — он хотел, чтобы Гарри все это увидел, узнал, прочувствовал. Хотел буквально заставить побывать в своей шкуре — и необходимость объяснений отпадала сама собой: Гарри был Янусом, и все причинно-следственные связи, все нелогичные, нерациональные порывы Януса становились ему понятны, как не были до того понятны ничьи слова и поступки. Это сила и слабость быть Императором, всеобъемлющее знание и невозможность от этого знания отречься или отказаться. Гарри не хотел смотреть, не хотел знать, как Вальдемар отдал приказ, и Янус лишь коротко поклонился, не выразив ни единого слова протеста. Как он объявился у стен Хогвартса, щурясь на закат и перебирая струны какого-то музыкального инструмента, как без труда получил кров под сводами легендарного замка и быстро втерся в доверие обитателей. Как Элайна, прекрасная, как сама жизнь, дарила ему улыбки. Как дети-волшебники собирались вокруг него и просили что-нибудь спеть. Как маленькая девочка провожала его восторженным взглядом, когда он вечером уходил в лес, чтобы оттуда переместиться на мили на север — и отыскать младенца, отмеченного благословением магии. Этот ребенок был рожден Императором, его искали Короли, прозванные потом Основателями, и этот ребенок был убит самым преданным слугой Вальдемара. Кинжал был самый обычный, выкованный магглом и украшенный простым камнем. Но кровь, оставшаяся на нем, была самой большой драгоценностью того времени. Кровь нового императора, который так и не узнал о том, какая великая судьба ждала бы его. Янус не сожалел — это чувство было ему чуждо, как сомнения, как волнение, как сочувствие. Серебристый проблеск в ночи возле Хогвартса заставил его оглянуться. Элайна всегда собирала травы в окрестностях замка, Элайна всегда улыбалась ему с легким прищуром, с таким выражением лица, будто знала о нем все. Она была необыкновенной. Отвага, доблесть, решительность... Элайна была воплощением всего, что Гриффиндор уважал и ценил превыше всего. Неудивительно, что он любил ее всем сердцем. Но она никогда не улыбалась ему так, как улыбалась Янусу. Вальдемар не проявил особого интереса к похождениям своего демона: на тот момент у него были другие дела. Но Янус, воспользовавшись своей более чем крепкой связью с императором, сумел обвести вокруг пальца всех четырех Королей и укрыть Элайну ото всех. Даже от самого Вальдемара: он не знал ее Имени, не видел ее лицо, не слышал ее голос. Элайна была особенной во всем, и Янус днями и ночами напролет любовался ее серебристыми волосами, овалом лица, ясными глазами, яркими, как само небо. Она умерла родами. Янус сжег тело, ненавидя огонь, ненавидя весь мир, в котором ее больше не было. Их дочь, рыжеволосая и зеленоглазая, соединила в себе черты обоих родителей, но ей не суждено было повелевать магией и творить колдовство. Янус сделал единственное, что мог: спрятал ребенка среди людей, замел следы так, что и сам не смог бы ее отыскать. А значит, не смог бы выполнить приказ Вальдемара найти ее. Гарри вздохнул сквозь зубы. История жизни Януса добавила деталей к давним событиям, к истории магического мира, к истории Королей. Он оказался первым существом, которого Гарри встретил после того, как Вальдемар раскрыл его собственное тайное имя, сняв все ограничения и уничтожив всю дарованную защиту. Обретенные возможности кружили голову. Это была не просто возросшая магическая сила — это было нечто сверхвозможное, причастность к Империи и могущество знать. Знать то, чего он никогда не узнал бы, если бы не стал ключом к каждому из шести оставшихся небес. — Зачем ты показал мне все это? Янус снова поклонился. — Такова воля Вальдемара. Он странно смотрелся — зависший в темноте, сильный и строгий и покорный воле прежнего Императора. Гарри мотнул головой, стараясь избавиться от обрывочных впечатлений, горечью осевших внутри. Он не хотел знать все это. — Убирайся. Убирайся, Янус, и никогда больше не появляйся передо мной! Янус вздрогнул, шире раскрыл желтые глаза, мерцающие в темноте. — Как будет угодно императору Робустусу, — взглянув на Гарри, он поклонился. И исчез, безоговорочно подчиняясь. Гарри вслепую приблизился туда, где был Янус, и провел рукой в воздухе. Ни малейшего возмущения магических потоков, ни всплеска — ничего. Как он переместился сюда?

***

На вопрос, как удалось найти его, Люциус пояснил, что обратился за помощью к Матери, и обряд, который они провели, позволил отыскать Гарри даже в ином мире — буквально. Люциус что-то недоговаривал, Гарри ежесекундно ловил на себе его ищущий взгляд — отражение неуверенности. Конечно, Люциус не мог просто взять и поверить, что спустя столько безуспешных попыток предприятие все же увенчалось успехом. Даже если эксперимент с камешком оказался удачным. Слова Люциуса об обряде объясняли некоторые нестыковки. Если сила примененного колдовства действительно настолько велика, как уверяла Мать, то ничего удивительного, что в итоге им все же удалось прорвать барьер. В конце концов, если Вальдемару удалось завлечь в свой мир Гарри, не будучи с ним вообще никак связанным, то почему бы самому Гарри не быть в состоянии сделать то же самое с Люциусом? В таком явлении, как партнерство, страсть и вожделение были не главной составляющей — главным была полная совместимость, в том числе магическая и ментальная. Иначе, как и говорила Люциусу Мать, у всех были бы партнеры. И это не было бы таким редким и ценным явлением. Люциус рассказывал, что произошло, пока Гарри отсутствовал. Турнир завершился победой Седрика Диггори, лже-Поттер показал себя с лучшей стороны, и у Гарри появилось множество новых обожателей. Короли не сидели без дела — они готовили почву для его возвращения и воцарения, и со слов Люциуса Гарри понял, что эти четверо слишком серьезно относятся к императорскому титулу. Буквально. Но это не более чем красивое слово, за которым не должно быть реальной политической силы. Себя Гарри не видел правителем — он хотел разобраться в происходящем и сделать то, что необходимо сделать. И просто жить дальше. Люциус говорил, а Гарри жадно вглядывался и вслушивался. Сейчас ему и скрежет ногтя о стекло показался бы пением райских птиц, однако голос Люциуса и в лучшие времена он считал вполне приятным. Теперь же Гарри был готов поклясться, что ничего лучше в жизни своей не слышал. Да, Ремус Люпин заручился поддержкой оборотней, хотя это и обошлось ему дороже, чем он рассчитывал. Конечно, какое-нибудь реальное свидетельство, что он говорил от имени Императора, упростило бы дело, но... Но Гарри так и не успел поделиться с Ремусом идеей отметить собственных приближенных, чтобы открыть им все двери. Люциус снисходительно усмехался, многозначительно поправлял рукав своей мантии, и Гарри едва удерживался, чтобы не поинтересоваться, что в этом смешного. Однажды он не выдержал и спросил в лоб. Люциус поднял рукав, обнажая предплечье, и Гарри с удивлением увидел на месте прежней черной Метки, поставленной Волдемортом, золотое солнце. — Она проявилась совсем недавно, — прокомментировал Люциус, пока Гарри разглядывал необычный рисунок, пытаясь понять, как так вышло. — По-видимому, мистер Поттер, вы в своих экспериментах зашли дальше опытов с камнями. — Зовите меня по имени, — отозвался Гарри и провел кончиками пальцев по золотому кругу. — Хм, я не задумывался о внешнем виде... Но выглядит ничего. Очень в духе Вальдемара. Гарри вспомнил собственную золотую татуировку, бесследно исчезнувшую после того, как Вальдемар назвал его Имя. Последняя ниточка, образовывавшая его особенную связь с Мортимером, оборвалась. Этот путь подошел к концу. — Что ж, Гарри, полагаю, мы не вправе жаловаться, — заметил Люциус и опустил рукав мантии. — Северус подтвердил, что эти же изменения коснулись и его. — А Каркаров? — заинтересовался Гарри. — Пока я не получил ответ от него. Гарри кивнул и перевел взгляд на туман, раздражающе застлавший кругозор. — Что может быть в этом тумане? — рассеянно сказал Гарри, бездумно глядя в белесое марево перед собой. Он не ждал ответа, и голос Люциуса словно бы заставил его очнуться: — Туман? Это больше похоже на облака, — Люциус приблизился к парапету. — Если подняться довольно высоко, то можно нырнуть в облака и лететь вслепую. Гарри кивнул. Разговоры о полетах всегда оживляли его, и этот раз исключением не стал. — Однако, — продолжал Люциус, — если подняться выше облаков, то увидишь небо и солнце. Ты когда-нибудь летал над облаками? — он повернулся к Гарри, которого этот вопрос застал врасплох. — Не припомню такого... Люциус укоряюще поцокал языком. — Лучший ловец Хогвартса не летал над облаками — нонсенс! Гарри смутился, открыл было рот для возражений, но тут же закрыл. Он никогда не летал над облаками и никогда не видел этого будоражащего контраста между серостью под тучами и лазурью небес. — Пойдем, Гарри, — Люциус улыбнулся уголками губ и глазами. — Я покажу тебе, что такое полет над облаками, — и он уверенно пошел вперед, к лестнице в стене. Гарри готов был поклясться, что не имеет никакого отношения к ее возникновению — это Люциус сумел вмешаться и повлиять на обстановку. Гарри поднимался по ступеням, шаг за шагом, не уставая и все больше волнуясь. Белесый туман не расступался и не расступался, и вот, когда его почти настигло разочарования, это марево вдруг рассеялось за пару шагов, и взору потрясенного Гарри предстало голубое-голубое небо, ясное солнце, и все настолько яркое, что на глаза навернулись слезы. Гарри смотрел на небо, смотрел вверх, на забытую, утраченную лазурь, веря и не веря, жадно впитывая глазами цвет и свет, и на несколько ослепительных мгновений его охватило чувство свободы. Безграничной, упоительной, абсолютной свободы — полета, жизни, волшебства. И его сомнения, порожденные темнотой и теснотой темницы, померкли, отступили. Исчезли в этих живительных лучах. Легко стукнула о каменный пол трость. Это отрезвило Гарри, словно бы сбросило с метлы шальным бланджером. Но в то же время ощущение свободы, безграничных возможностей осталось где-то внутри. — Спасибо, — сказал Гарри. От волнения голос сел, прозвучал срывающимся шепотом. Башня, куда они поднялись, находилась вровень с облаками. И это действительно были облака — не туман, не пустота. Сплошные густые облака, белые, застилающие все до самого горизонта и в конце сливающиеся с небом сизой дымкой. Гарри никогда не видел ничего подобного, и у него дух захватывало от этого великолепия. — Это твои воспоминания, Люциус? Ты летал над облаками? — Доводилось, — последовал расплывчатый ответ. Гарри не столько услышал изменение в голосе, сколько уловил изменение состояния и порывисто обернулся. Люциус, побледневший и как-то поблекший, стоял, тяжело опираясь о трость. Ослепительная лазурь тускнела, и все вновь заволакивал белесый туман. Люциуса хватило лишь на эти несколько минут, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы в сознании Гарри наступил перелом. Что-то сместилось в его мироощущении, угасшая вера в собственные силы и возможности вновь разгорелась. Неожиданно Люциус оказался тем, кто смог дать ему точку опоры и новую точку отсчета. Не составило большого труда подхватить показанную картинку, напитать ее силой и заставить небо заголубеть. Мимолетно, осторожно, как можно более деликатно Гарри направил на Люциуса потоки магии, стараясь восполнить его силы и оставить возле себя еще ненадолго. Из них двоих именно Гарри больше нуждался в поддержке, и возможность отплатить за участие и помощь дарованной силой была не такой уж дурной. Люциус улыбнулся увереннее, взглянув на четкую, ясную картинку вокруг. То, что Гарри воспринимал своим творением, визуальным выражением переплетения магических нитей, было для него огромным миром, столь же восхитительным и необыкновенным, какой была для Гарри Атлантида Вальдемара. — Что еще можно создать здесь, Гарри? Например, птиц? Растения? Устроить смену времени суток и звезды? Гарри задумчиво уставился вдаль. В воздухе мелькнул блестящий росчерк. Показавшаяся далеко-далеко точка, приближаясь, увеличивалась. Гарри извлекал из памяти все новые и новые подробности, детально воспроизводя Венгерскую Хвосторогу, с которой ему пришлось столкнуться во время Турнира. Пылающие желтые глаза с вертикальными зрачками, мощные костяные наросты, сильные крылья — этот дракон был больше, сильнее. Он описал круг над башней, покрыв тенью обширное пространство, и резко нырнул вниз, в облака, а после поднялся снова и взвился ввысь, издав ликующий рев. Гарри сам удивился этому звуку, удивился, что рев так четко отпечатался в его памяти и что его удалось воспроизвести. В этом мире Гарри оказался творцом, и не было никаких иных ограничений кроме тех, которые наложил он сам. Этот мир был отражением его сущности, самым четким ориентиром и показателем внутреннего состояния. В тумане неопределенности было очень много символизма, и ясное небо, внезапные яркие лучи, прорезавшие плотную пелену — все это было отражением внутреннего прорыва. У него больше не было сомнений.