Свой чужой ребёнок

Доминик прилетел в Варшаву в шесть утра. Все время перелета он проспал. Сон подействовал на омегу благотворно — дрожь прошла, по венам разливалось умиротворение, картинка перед глазами была немного размытой, в уши словно натолкали ваты, поэтому даже резкие звуки не раздражали. Из дома Вольфганга Доминик уехал с небольшой сумкой, которую провез в ручной клади, поэтому ему не пришлось дожидаться багажа. Стоило омеге выйти из здания аэропорта, и кто-то словно повернул переключатель его чувств, лишая обманчивого кратковременного спокойствия — оглушала музыка просыпающегося города, ночная еще темнота и снег скрадывали краски, но они все равно казались ослепительно яркими. Сердце подскочило куда-то в горло и забилось как сумасшедшее. Доминик не был дома почти восемь лет. Он не представлял, как сильно соскучился по Варшаве. Омега простоял пару минут у самых дверей, пытаясь обнять взглядом родной город, вдыхая его запахи, внимая его звукам. Взял такси, не торгуясь, уплатил задранную таксистом втрое цену и повернулся к окну, жадно вглядываясь в проплывающие мимо улицы, подмечая произошедшие за время его отсутствия изменения. Доминик всегда чувствовал себя музейным экспонатом среди этих выкрашенных в яркие краски домов под красной черепицей, между которыми чуть ли не круглые сутки лавировали туристы со всего мира. Родовое гнездо семейства Мазуров находилось в Старом городе — историческом районе Варшавы, где многие здания были построены еще в XIII веке. Дом, в котором прошло детство омеги, был не настолько древним — ему было немногим больше трехсот лет. На самом деле, Феликс Мазур, отец-альфа Доминика, не имел к особняку никакого отношения, он принадлежал Габриэлю, его отцу-омеге. Особняк не отличался изысками: небольшой, в два этажа, безо всяких пристроек, под черепичной крышей, выкрашенный в бледно-желтый цвет, он не выделялся среди сотен других домов. Внешняя аскетичность жилища была обманчивой — десять поколений трудились над тем, чтобы он был уютным внутри. Дедушки Доминика сделали капитальный ремонт, но им удалось сохранить очарование старины: окна закрывали тяжелые богатые портьеры, стены украшали написанные предками и их знакомыми картины, некоторая мебель осталась еще от первых жильцов, например, длинный обеденный стол, два гигантских дивана в гостиной, несколько платяных шкафов и громоздкая кровать с балдахином в хозяйской спальне.

***

Габриэль откинул полог и опустил босые ступни на пушистый ковер. Феликс заворочался, тоже собираясь встать, но омега шепнул мужу, чтобы он спал. И кого нелегкая принесла в семь утра? Они с Феликсом прекрасно провели ночь и собирались отсыпаться до полудня в свой законный выходной, но были разбужены трелью дверного звонка. Когда позвонили первый раз, Габриэль только зарылся поглубже в одеяло, вжимаясь в мужа и надеясь, что незваный гость уйдет. С пятым звонком он не выдержал, выбрался из объятий Феликса и стремительно поднялся с постели. Сунул ноги в тапки, накинул халат, потуже затягивая пояс. Уселся за туалетный столик, торопливо расчесывая спутавшиеся за время сна длинные черные волосы, без единой серебряной нити, несмотря на то, что ему было уже сорок три. Омега вообще выглядел прекрасно для своего возраста: регулярные занятия фитнесом помогали сохранять красивую фигуру, морщин на миловидном лице пока не было — разве что мелкие, почти незаметные, в уголках красивых дымчато-серых глаз. Визитер нажал на кнопку звонка снова, и на этот раз не убирал палец. Габриэль чертыхнулся, стянул волосы в высокий хвост, метнулся в ванную, быстро сполоснул лицо прохладной водой и спустился на первый этаж, на ходу заготавливая гневную тираду для нарушителя спокойствия. Обнаружив за дверью сына, Габриэль опешил. Болезненная бледность и худоба Доминика была как удар под дых, поэтому омега проглотил вертящиеся на языке злые слова, ухватился за рукав черной шубки и затянул его в дом, обеспокоенно заглядывая в глаза. Дверь захлопнулась, отрезая Доминика от враждебного мира, гарантируя временное убежище от всех невзгод. Он неторопливо огляделся, лаская взглядом каждую вещь и игнорируя встревоженного родителя. Оба омеги прекрасно помнили, каким скандалом окончилась их предыдущая встреча, накануне свадьбы Доминика. Габриэль прилетел в Штаты и пытался отговорить сына от опрометчивого поступка, открыть ему глаза, объяснить, что для акулы бизнеса вроде Вольфганга Хольца такие как Доминик могут быть лишь средством для достижения определенных целей, но никак не объектом нежных чувств. Габриэль не имел ничего против, когда у них полтора года назад начался роман. Союз владельца мебельного холдинга и стремительно набирающей популярность модели казался естественным и гармоничным. Публичность одному, красивая жизнь за чужой счет другому. Габриэля не беспокоила эта связь, хотя он видел, насколько его сын стал зависимым от этого мужчины. По его представлениям, она скоро должна была оборваться, Вольфганг нашел бы себе новую звездную пассию или сменил тактику и вступил в выгодный для бизнеса брак, а Доминик, пострадав немного, тоже обзавелся бы более подходящим ухажером. Но бурный роман грозил окончиться свадьбой, и омега поспешил принять меры. Увещевания по скайпу не возымели должного действия, и, едва закончились гастроли его оркестра, Габриэль полетел в США. Пообщавшись пару минут с будущим зятем, он укрепился в своих подозрениях. Альфа был жестким и расчетливым, каким его и представлял Габриэль. Такому не было дела до чувств влюбленного в него омеги, ему не нужен был именно Доминик, на его месте мог оказаться любой другой в меру смазливый и достаточно популярный. Делец выбрал стратегией максимальную публичность. Проще всего ее было достичь, обзаведясь популярным партнером. Габриэль не смог тогда отговорить сына от замужества, вернулся в Польшу ни с чем. И вот уже три года они не общались. О том, что происходило с Домиником, он узнавал из новостей. — А я к вам на Рождество приехал, — растянув губы в неестественной улыбке, сообщил Доминик. Габриэль не верил ему. Это выглядело жутко — улыбающийся рот и пустые, мертвые глаза. Красные, а под ними синяки. Щеки ввалились, кожа сероватая, как у трупа. Габриэль забрал сумку, дал сыну гостевые тапки, убрал в шкаф шубу. Потом подошел вплотную, запрокинул голову — Доминик был выше сантиметров на двадцать — обвел кончиками пальцев острые скулы. Омега прикрыл глаза и наклонил голову, подставляясь под ласку. Габриэль отошел и оглядел сына с головы до ног. Оставшись без придававшей объема шубы, он оказался еще более худым, чем представлялось вначале. Черная водолазка обтягивала тонкие руки, предательски облегала выпирающие ребра. — Это новая мода такая или муж тебя голодом морит? — поинтересовался Габриэль, впившись взглядом в лицо сына, не давая солгать. Жуткая улыбка стекла с губ Доминика, он хмыкнул и посмотрел поверх головы отца на лестницу. — А где Макс? — Макс был серым плюшевым британцем с огромными оранжевыми глазами, любимцем Доминика. Стоило омеге переступить порог, он бежал ему навстречу. — Сдох в прошлом году, так и не дождался хозяина, — жестко ответил Габриэль и направился в гостиную. Доминик поджал губы, качнул головой и поспешил следом. Габриэль разместился на одном из гигантов-диванов, подтянув под себя ноги и перекинув на грудь хвост. Доминик обвел взглядом комнату, сел рядом и тяжело вздохнул. На пару минут повисло тягостное молчание. Наконец Габриэль не выдержал: — Что, блудный сын, выпер тебя муженек? — Пап… — Доминик посмотрел на него взглядом голодного бездомного котенка. — До вас новости дошли уже? .. — Нет. По тебе и так все понятно. А я предупреждал, что этим все и закончится! Ребенка отнял? — Доминик всхлипнул и кивнул. — Ничего, за ребенка мы еще поборемся, — заверил Габриэль, накручивая на палец кончик хвоста. — Не выйдет, пап, — омега всхлипнул еще раз. — Воду мне тут не разводи, еще как получится! Да, он богат и влиятелен, но это не значит, что все всегда будет так, как ему хочется. — Ты не понимаешь… Вольфганг заставил меня подписать отказ от родительских прав. — С-с-сволочь! — зашипел Габриэль, вскакивая с дивана и сжимая руки в кулаки. — Ничего-ничего, докажем, что он тебе угрожал. — Да я сам виноват! — сдался Доминик, смахивая тыльной стороной ладони первые слезы. — Что значит ты виноват? Даже теперь выгораживаешь этого урода? Никак не выветрится из твоей дурной башки эта проклятая влюбленность?! Я говорил тебе, говорил! Смотри, что он с тобой сделал! Ему нет до тебя дела, когда поймешь наконец, глупый ты омега? — Пап, пап, все не так! .. — Доминик громко шмыгнул носом и закрыл лицо ладонями, пряча за ними слезы. — Вольфганг любит меня! Любил… Я обманул его, это я во всем виноват, только я. — Какая, к черту, любовь? — Габриэль упер руки в бока. — Когда любят, не вышвыривают из дома, не заставляют отказываться от прав на ребенка! — Я… я… — омега разревелся. — Обману-у-ул его. Габриэль с горечью смотрел на рыдающего сына, сердце глухо заныло. Он подошел к Доминику, притянул его к себе, положив ладони на плечи. Омега вцепился в родителя, уткнулся лицом в его живот, подвывая и пачкая слезами халат. Габриэль погладил плечи сына и принялся ласково перебирать его волосы, шепча: — Ну-ну, тихо, детка, ничего страшного не случилось, мы все сможем исправить. Доминик, икая, отстранился от отца, тоскливо посмотрел на него и тихо сознался: — Я подменил детей. Он хотел альфу, у меня родился омега. А я так люблю его, мне тогда было плевать на ребенка, я думал только о Вольфганге. И я… подменил детей. Он все узнал, и выставил меня. Не смог простить. Вот такая я тварь. Я заслужил, пап. Габриэль потрясенно молчал, неверяще глядя на сына. Подменил детей. Немыслимо. Сглотнув вставший в горле ком, омега снова ткнул Доминика себе в живот, не в состоянии видеть его глаза. Трясущимися руками погладил спину, заметил, что сын тоже дрожит. Габриэлю понадобилась минута, чтобы прийти в себя. — Так ты из-за него убиваешься, а не из-за ребенка? — Из-за обоих, — выдохнул Доминик отцу в живот. — Я видел родного сына, он просто чудо. Я его обожаю. Если б я только знал, что буду так сильно его любить! Что я наделал, пап? .. Даже у Вольфганга нет на нашего ребенка никаких прав. И мне тем более не добраться до него. — Значит, подождем, пока твой бывший муж докажет, что малыш его. И тогда повоюем. Я тебе обещаю. Доминик приподнялся, протянул руки, утягивая отца на диван, стискивая в крепких объятиях и снова начиная реветь. Феликсу не спалось. Он заждался мужа, ворочаясь с бока на бок и начиная беспокоиться. Что он там делает так долго? Кто оказался незваным гостем? Мужчина отодвинул балдахин, потер глаза, зевнул и замер с открытым ртом. Не может быть! Наверняка показалось. Но нет, альфа отчетливо слышал голос сына, а носа коснулся смутно похожий на его запах. Неужели он приехал? Спустя столько лет? .. Феликс подорвался с постели, в одних трусах сбежал по лестнице и ворвался в гостиную, и правда обнаружив там Доминика, горько плачущего на груди отца-омеги. Робкая радость от встречи сменилась тревогой и глухой болью. Феликс подошел ближе, вплел пальцы в смоляные волосы сына, перебирая пряди, как до этого Габриэль. Доминик вскинул голову, встретился взглядом с такими же зелеными, как у него, глазами, попытался улыбнуться, но губы лишь слегка дрогнули, и чуть скривились уголки. Мужчина сел на диван и заключил своих омег в кольцо объятий, вдыхая полной грудью такой родной и любимый запах мужа и слабый, как при серьезной болезни, смешанный с запахом чужого альфы, запах сына.

***

Вольфганг был пьян. Он осознал это только после того, как не смог встать с первого раза. Мужчина пил редко, а до такого состояния и вовсе никогда раньше себя не доводил. Осоловелым взглядом обведя пустые бутылки, Вольфганг оперся на стол и выбрался из кресла. Перед глазами все поплыло от резкого движения. Альфа постоял с минуту, восстанавливая равновесие, и, пошатываясь, побрел в спальню. В тяжелой голове, вязли, словно в смоле, обрывки недавнего телефонного разговора. Габриэль Мазур сразу не понравился Вольфгангу. Этот омега упорно пытался расстроить такую нужную ему свадьбу. Да, он был прав, тогда он относился к Доминику как к дорогой статусной вещи. Но с течением времени Вольфганг, незаметно для себя самого, привык к своему мужу и полюбил его. И теперь разрывался между потребностью в нем, желанием вернуть, и неготовностью простить его чудовищный поступок. Ввалившись в спальню, повел носом, сморщился и застыл на пороге. От опьянения неожиданно обострилось поврежденное обоняние. Запах Доминика никак не выветривался из дома, а в спальне он был особенно сильным. Вольфганг решил, что завтра скажет Сэму вызвать службу дезинфекции для полного уничтожения запахов. Альфа, принюхиваясь, приблизился к гардеробной, распахнул дверь и осел на колени. Вещи отлично хранили запах своего владельца. Доминик не забрал ничего, уехал из его дома налегке. Нужно избавиться ото всей его одежды, чтобы больше не сходить с ума от вызываемых запахом омеги воспоминаний. Вольфганг закрыл гардеробную и нетвердой походкой направился в гостевую спальню. У лестницы замер, решил, что в нынешнем состоянии она будет для него непреодолимым препятствием, и развернулся назад к спальне. Ничего, денек можно и потерпеть. Завалился прямо в костюме на кровать и мгновенно провалился в тягучую темноту сна.

***

— Эшли, Эшли! Да как можно быть таким соней! — звал кто-то и щекотал его голые пятки. Омега высунул лохматую голову из-под одеяла, сощурился от льющегося из окна света и недовольно уставился на разбудившего его Ли. Волосы беты были перевязаны алым бантом, а форма — темно-синие узкие брюки и приталенный пиджак с рукавом три четверти, сидела на нем, как влитая, подчеркивая его стройность и длинные ноги. Красавец, ничего не скажешь. — Что случилось? Где Кристоф? — хриплым со сна голоса спросил юноша и потер нос. — Кристоф давно уже проснулся и пытался добудиться до тебя, но у него это не вышло. Его забрал Колин. Вставай-вставай, у меня чудесные новости! — улыбался, красуясь ямочками на щеках, Ли. — Что за новости? — Эшли сел, обнимая подушку. — Мистер Хольц решил избавиться от вещей бывшего мужа. — И что в этом настолько замечательного, что ты разбудил меня в такую рань? — Почти двенадцать! — притворно возмутился Ли. — Я видел твой гардероб, дорогуша. Его срочно нужно обновить, а до зарплаты еще далеко. — Постой, — нахмурился омега. — Ты предлагаешь взять одежду Доминика? — Именно! — просиял бета. — А так можно? — Нужно! А что, ты предлагаешь вышвырнуть эту красоту на помойку, на радость местным бомжам? Брось! — и уже чуть тише, почти заговорщическим шепотом. — Думаю, это из-за запаха. Видимо, не хочет, чтобы что-то напоминало о нем. Ну так я постираю все добро с хорошим порошком пару раз, это начисто отобьет запах. Уверен, мистер Хольц не помнит, что там носил Доминик, вещей у него было на пару магазинов. Ну же, поднимайся! Эшли встал, потянулся, и прямо в пижаме поспешил за бетой в хозяйскую гардеробную. Открылась дверь, и юноша обомлел — Ли не врал, здесь было море брендовой одежды, обуви, сумок и аксессуаров на сотни тысяч долларов. Похоже, он за все свои мучения попал наконец в омежий рай.