Одна из легенд

Howard Shore - Evenstar Им предстоял бой. Тяжелый, трудный – такой, что усталость заранее сковывала все тело, а мыслям мешала течь сквозь прутья сознания. Клетка, в которую он загонял себя на протяжении столь долгих дней, недель, месяцев, давала трещину и лопалась, как натянутая тетива, с жалким звоном. Он сам давал трещину, наливаясь изнутри тягучей смолой или жидкой сталью, и твердел, твердел, костенея. Смотрел на нее и не знал, что делать. Отец слал письма, и их строки витиеватыми фразами лились ему в голову, отцовскими наставлениями стучали по всем безумным думам, о которых он не смел и мечтать при свете дня. Лишь к вечеру, поддавшись эмоциям, позволял себе окунуться в них, как в болотный омут, и утечь вслед за сердечным желанием. Что, если она останется? Что, если не захочет больше уйти? Останется подле него. Останется с ним. Отец говорил, что это невозможно, этому не бывать: она чуждая его землям, чуждая его народу, ему самому даже, если отсечь прочь все остальные «чужие» доводы – он принц, сын короля, эльфийский наследник, а она... Она была, как свет далекой звезды, внезапно обрушившийся на него за все мольбы, что он слал в небеса Элберет. С магией в руках, тонких пальцах, тонком стане, с магией в сердце и во взгляде, которым одаривала его, замирающего всякий раз, как он ее видел. Она была чужой, как луна среди звезд, и для них – эльфов ли, гномов ли, – она была всего лишь видением, отражением своего мира в их. Кем она была ему? Он смотрел на нее каждый день, видел, как меняется ее стан, как расправляются ее плечи, словно до этих пор она ходила, согнувшись от тяжести прожитых дней вдали, в своем мире. Он наблюдал, как она меняется, но думал, что каждую секунду здесь она подвергает себя риску. Реальность рвалась на части тонкой бумагой, дни утекали сквозь решето, а в жерновах целого мира крутились жизни всех, задетых войной: людей, эльфов, гномов, хоббитов – тех немногих хоббитов, что тронулись в длинный путь, ведомые судьбой или горестным замыслом Эру... И среди всех них она была лишней. Об нее спотыкались его мысли всякий раз, как он думал о надвигающейся угрозе. Если бы это было возможно, он прогнал бы ее в родном мир и запечатал все тропы, заставил бы себя тонуть в собственной тоске и немо кричать в пустоту, спешно латая рваную дыру в груди вместо сердца. Но он не мог, потому что она не желала – сама не желала – уходить. – Завтра будет бой, – прошептала она, тихо прошелестев подолом какого-то рваного льняного платья и присев рядом прямо на холодную землю у костра. Занималась ночь, искры вспыхивали и гасли в морозном не по весне воздухе. Он смотрел в огонь, блуждая в собственных мыслях, как в тумане, и его не пробудило даже ее легкое касание. Тонкие бледные пальцы сомкнулись вокруг его запястья, подарив мимолетное тепло, и тут же взметнулись, спрятались в длинных рукавах чужого платья. – Будет бой, – повторил он, как в забытьи. Моргнул, гоня прочь тревогу и извечную уже мысль, разрывающую на части. Она должна уйти, остаться, уйти совсем, вернуться навсегда. Она должна... – Я пойду с Вами, – сказала, как рассекла воздух и вонзила слова ему в горло, так что то свело судорогой. Ответ заклокотал всхлипом где-то в груди. – Нет, – отказа не вышло, тот выскользнул слабым дыханием и повис между ними. – Нет, ты не можешь. Она слабо улыбнулась, откинула за плечи тугую косу. – Но я хочу... Он почти задохнулся. Ее «хочу» всегда граничило с его «запрещаю», но кто он, чтобы запрещать ей. Он не смог даже держать ее подальше от своего мира, в котором война и тьма накрывали лигу за лигой все окрестные поселения, стягивая их, еще живых и сражающихся, в кольцо. Одно кольцо, чтоб править всеми... – ...хочу помочь, – договорила она. – Хочу помочь и Вам, и себе. Убедиться, что никто не умрет. Ее руки сжались в кулаки, белая кожа натянулась на костяшки пальцев и задрожала – от холода ли, от страха? – Что Вы не умрете... Он услышал, хотя она спрятала фразу за долгим вздохом и шепотом. Что ему было делать? – Я не желаю видеть тебя на поле, – выдохнул он, сминая все стягивающие грудь путы в кулак. Невысказанные слова жгли язык и небо, их хотелось вырвать из себя, но он был не в силах – не сейчас, когда она сидела так близко и была такой настоящей. Потому все его путанные фразы звучали требованием – сделай он их мягче, она бы услышала в нем все, что скрывалось до этих пор. – Останься в лагере. Опять не просьба – приказ, требование, наказание для нее, живой, трепещущей, желающей стать частью боя. Она вскинула бледное лицо к огню, залила его костровыми искрами, и он почти задохнулся. – Война – не место для женщины. – Ах! – вскинулась, упрямо свела брови к переносице и забылась в своих эмоциях, ярых, безудержных. – Гимли уже вещал мне это, да только не ему и не Вам меня учить прописным истинам! Она повернулась к нему, сжимая губы в тонкую линию, тряхнула головой. – Я прошла войну, – дыхание сбилось, кровь застучала по венам. – И видела смерть, – расплавились последние угольки в ее глазах. – И сеяла разрушение, – стерлись запреты. – И по грани ходила не раз и не два. Он выдохнул. Конечно, он это знал. – Я не боюсь ни боли, ни смерти. Позвольте мне быть рядом. Стерлись запреты. Она не скакала – неслась молнией сквозь ряды воинов, увлекаясь стремительностью пегой лошади под собой. Звенели латы, бряцали мечи о щиты, грубые окрики разносились по полю, сливались в единый гул, несущий жизнь и смерть в едином порыве. Она оглядывала головы мужчин, замечала хоббита Мерри на коне вместе с проникшей тайно Эовин, и чуть улыбалась дрожащими губами, ведь и сама оказалась среди боевых соратников хитростью. «Я не боюсь ни боли, ни смерти», – она бы повторила эти слова все сотни раз и ему, эльфийскому принцу, и грубому гному, и упрямому, горделивому Арагорну. Но они не требовали ответа, никто из них, кроме эльфа, хотя ему отвечать она не желала более всего. «А чего ты боишься?..» Ах, он знал! – знал прекрасно, отчего болела ее душа и к чему – кому – тянулась, но спрашивал вновь и вновь, и ей не хватало сил ответить, прямо смотря в глаза, полные невыразимой тоски. Та съедала его нутро и ее заодно, едино. Она пряталась от нее в заботах и рутинных делах, а когда не могла укрыться, приняла решение, о котором не пожалела. И оказалась на поле боя вопреки его желанию, следуя лишь за велением собственного непокорного сердца. Она хотела уберечь его ценою всего, что знала. И ветер трепал ее косы, размывая тревогу и горестную одинокую тоску, пока конь скакал вместе с нею по полю брани, а глаза неотрывно следили за яркими светлыми прядями эльфийских волос, что мелькали среди других воинов в нескончаемой круговерти.