Одна из легенд

Fabrizio Paterlini – After The Rain There Will Always Be Sun Она была в отчаянии. Это замечали все вокруг, видели ее потухший взгляд, словно заволоченный пеленой из ее же смутных и еле плывущих в сознании мыслей, ее отчужденность и холодность ко всему. Всем вокруг казалось, что это война и бесконечные тревоги и страхи высасывают из нее жизнь каплю за каплей, как и из всех в этом чертовом темнеющем мире, но едва ли кому-то удавалось приблизиться в своих догадках к правде хоть на шаг. Наверное, ее безмолвное и безграничное горе узнавали в ней только Гарри и Рон, да и те, поглощенные своими заботами в вечно подрывающем все устои существовании вряд ли могли бы понять ее настолько, чтобы разделить хоть сотую долю ее темноты в сердце. Там была тьма. Мрачная, гнетущая, убивающая все живое и хоть сколь-нибудь светлое. Она согласилась бы, если бы кто-нибудь сравнил ее с Мором, потому что внутри ее существа поселилась черная дыра, и она высовывала из нее силы, из нее и всех, кто находился рядом, кто осмеливался оказаться слишком близко к эпицентру назревающей катастрофы. Она знала, что ее мучения тщетны. Что долг, висящий над ней в этом мире, никуда и никогда не денется прочь, что сама она не сможет отринуть его или отвернуться от тех близких и родных, с кем они теперь пытались склеить по кусочкам их лишенную оси и смысла существования Вселенную. Что в конечном итоге все их старания окупятся, потому что зло непременно сгинет, что добро обязательно победит, потому что не может, не может все быть иначе, ведь тогда всему придет конец... Она знала, что рано или поздно выматывающая, высасывающая силы война закончится, и этот ад растворится в новом свете, а жизни всех выживших придут в норму. И ради этого стоило бороться, терзать себя, убиваться и жертвовать всем, что есть в мире. Ради этого стоило умирать и возрождаться снова, чтобы снова отдать жизнь во благо великого будущего. Только вот она была уверена, что не умрет и не сгинет, потому что самое дорогое уже отдала, и теперь убивать пустую оболочку, которую она из себя представляла, не имеет смысла. Она оставила свою душу в другом мире, как будто приснившемся ей, привидевшемся. Она оставила там себя и свое сердце, а вернулась в родную Англию, разрываемую войной на части, какой-то куклой. Она все делала. Помогала, утешала, искала способы выживания. Она сражалась со всеми, кто поднимал на нее свою палочку, без промедления ранила и калечила любого, кто пытался навредить ей и ее друзьям. Она изо всех своих сил пыталась вернуть Гарри и не дать ему умереть, до конца не верила, когда все подумали, что он умер, она даже заставила его найти причины жить дальше. Она все сделала, чтобы никто вокруг нее не погиб, но сама для себя не нашла ни одного повода, чтобы вновь стать собой. Позабывшие ее родители где-то на краю Земли, убитый горем Рон, склеенный ею же по осколочкам Гарри. Она отдала всю себя этой войне, последние силы в нее вложила, но не получила того, что хотела найти вместе с новостью о долгожданном мире. Враг был повержен, а она так и не обрела себя прежнюю. Всем вокруг казалось, что ей нужен отдых и хороший сон, вкусная еда и теплая постель, что скоро она, как и все остальные, перестанет делать вид, как будто этот мир пуст и никого нет рядом... Но она знала, что никто больше не увидит ее такой, какой она была до войны. Когда все закончилось, Гарри сказал ей, что она пожертвовала, возможно, гораздо большим, чем даже он, и что ей полагается в награду за такую жертву самая счастливая жизнь, и что она обязательно найдет свое счастье. Она улыбнулась ему и не поверила ни единому слову. Да и как можно было этому верить, если себя она уже никогда не сможет вернуть. Как можно было на что-то надеяться, если свой свет она потеряла в другом мире, дверь в который навсегда для нее утеряна и забыта? Она думала, что справится, но горе разъедало ее сердцевину, и справляться с этой болью становилось все невыносимее. Она была в отчаянии, таком сильном, таком глубоком и темном, что это отражалось на всех, кто находился с ней рядом. Она знала, что рано или поздно ее разорвет на части, и от нее не останется ничего. Она сойдет с ума, лишится рассудка, потеряет последнюю частицу себя, что еще теплится в ней каким-то остаточным светом, трепещет, словно огонек слабой свечи на сильном ветру. Она была похожа на бомбу с замедленным часовым механизмом, которая рано или поздно взорвется, круша все и вся на своем пути, и не было в этом мире силы, способной предотвратить назревающую катастрофу. Ей только хотелось бы, что в этот момент рядом никого не оказалось, чтобы никто не пострадал от ее сумасшествия, разъедающего мозг, как кислота, чтобы ничто живое и никто живой не стал жертвой ее же апатии, в которую она ввергала себя день изо дня без перерыва и отдыха. Иногда она думала, что не взорвется, а тихо потухнет, как сгоревший дотла огарок спички. Иногда думала, что закроет глаза перед сном и больше не проснется, и уйдет из этого мира тихо и спокойно, как и следовало уходить героиням такой ужасающей войны. Только вот все ждали своего столетия, чтобы отойти в царство мертвых с миром, а она ждала этого каждый вечер со дня последней битвы - или еще раньше, с тех пор, как покинула Средиземье. Средиземье. Незнакомое в Англии слово резало десны, так что они в самом деле кровоточили от той силы, с которой она сжимала зубы, лишь бы не пролить ни одной слезы. Видит Бог, ей бы хотелось закрыть глаза и больше не проснуться, чтобы никого не потревожить своей отчаянной борьбой с самой собой, чтобы бомба внутри нее никогда так и не взорвалась и не унесла с собой не только ее, а всех, кто находился бы рядом с эпицентром взрыва. Даже в спящем состоянии эта бомба вызывала страх и наводила панику. В ней росла и крепла с каждым новым днем черная дыра, становясь все шире, поглощая все больше живого в ее теле, круша все на своем пути, и это замечали все. Замечали, но боялись даже вздохнуть в ее сторону, чтобы не выдать своего страха перед ее отчаянием. Если бы это было в ее силах, она бы закрылась от своего родного мира навсегда, насовсем, чтобы никому не причинить вреда. Но как бы она от этого не бежала, как бы не старалась укрыться и спасти остальных, ее накрыло. Бомба в ее теле взорвалась так оглушительно и неожиданно, что в первую секунду она даже не поняла, что глухой свист в ее ушах - это она сама. Одним ничем не примечательным утром одного пасмурного июня, спустя две недели после победы Гарри во второй магической войне, спустя два месяца после ее возвращения в мир Англии, она увидела орка. И мир в ее глазах треснул пополам и разбился на сотню осколков, круша все ее принципы, убеждения и внутренние законы, которые она для себя возвела, разрушая все стены внутри ее сознания, топя под собой все, на чем держалась ее уверенность. Время в его мире теперь текло по-другому. Дни сменялись ночами, вечера переходили в утро, но в его глазах что-то потухло и безвозвратно ушло, лишая его внутреннего ориентира, отсчета, по которому он мог бы отслеживать себя. Он будто потерял ось. Долины сменялись горами, лица воинов мелькали перед его взором и проносились мимо с быстротой мысли, и он ни на что не обращал внимание. Разговаривал с Арагорном и Гимли, давал советы, обнажал меч ради хорошей встряски, но ничто, ничто не могло успокоить метущуюся душу в его теле. Ночами, когда все люди в их большом войске спали, он глядел в бездонное небо и представлял себя одиноким парусником в открытом море. Он не знал, что такое парусник - она сказала как-то, что это похоже на маленький корабль с маленьким парусом, управлять которым может один. Она сказала как-то, что парусник символизирует одинокую душу, не нашедшую покоя в мире и пустившуюся в дальнее плавание, чтобы отыскать себя. Наверное, он был парусником. Прошел месяц, а он все еще чувствовал ее запах, витающий в воздухе прямо перед его носом, будоражащий воображение, рисующее в его мыслях тонкий образ ее лица и вьющихся упрямых волос, от которых всегда пахло ландышами, что бы она ни делала... Он закрывал глаза, а видел ее, и потому почти не спал, довольствуясь лишь краткими мигами забытья, краткими даже для эльфа. Сны приносили ему лишь раздирающую грудь тоску, словно какой-то дикий зверь рвал его на части и медленно вонзал когти в кровоточащее сердце. Прошел месяц, а он все еще не мог оставить мысли о ее возвращении в этот мир, пусть на один миг, на короткое мгновение, за которое он мог бы сказать ей что-то важное - или не говорить вовсе, промолчать, наблюдая, как бледнеет ее лицо в тумане раннего утра. Он мог бы сделать так много за этот миг ее возвращения. Но оно было невозможным, как невозможно было восстать из мертвых или родиться дважды. О том, что сам он умер в тот миг, когда отпустил ее, он уже не думал. Видит Эру, это было так, но он даже не пытался воззвать свои мольбы к Элберет, чтобы она принесла ему успокоение. У него был долг перед другом и соратником, перед отцом и этим миром, и его он нес, как крест, на своих плечах, молча снося все трудности и тяготы. Сейчас, пока их враг угрожал всему живому в Арде, он не мог просить спокойствия своей душе. Поэтому, когда Арагорн сообщил ему, что отправляется искать армию мертвецов, он согласился без раздумий, даже не представляя, что его мир скоро расколется на части в миллионный уже раз.