Шлюха галактического значения

      Пуля прошла навылет через лёгкое. Я упал на спину, чувствуя, как хлопает и рвётся в моей груди, выталкивая пузырящуюся жидкость наружу. Прижал ладонью рану. Малявкам надо дать немного времени, и они залатают её.       Моретти склонился надо мной.       — Бедный мальчик. Тебя нельзя здесь оставлять. Они сейчас будут рыскать по всему кораблю, если увидят тебя здесь, начнут тщательный осмотр двигателей… Нет-нет, нам не надо этого.       Немного подумав, он подхватил меня подмышки и поволок. Рука моя соскользнула с раны, но я понял, что отверстие уже закрыто пока ещё очень тонкой плёночкой. Но потихоньку дышать я могу.       Док подтащил меня к массивному люку и стал его откручивать. Где я? Поведя глазами, я увидел на стенках знаки радиации. Похоже, сейчас под нами ядерный реактор. Открыв люк, Моретти перекинул через его край мои ноги. Я со всей силы вцепился пальцами в края люка.       — Падай, малыш, прошу тебя! — стал уговаривать меня док, налегая на плечи. — У меня не так много времени, да и лишняя доза радиации мне ни к чему.       Я чувствовал, что соскальзываю. Док навалился всем телом, пальцы мои разжались… но, падая, я намертво вцепился в своего убийцу.       — А-А-А-А-А-А-А! — заорал он, теряя всякую опору. В безумном взгляде его было неверие, но он уже летел вниз, следом за мной, а потом и обгоняя меня, так как мы перевернулись в воздухе. А затем рухнули с десятиметровой высоты: я упал на Моретти, сломавшего себе шею при падении. Два тела, дохлое и еле живое, лежали в освещённой мертвенно-белым светом металлической камере. От удара плёнка в моей груди хлюпнула, но не порвалась, так как стала уже достаточно прочной. Что ж, падение можно было назвать удачным, если б я не лежал на внешней оболочке реактора, и гамма-кванты не прошивали мою плоть ударными дозами. Малявки свихнутся от такого прессинга, мне не выжить!       Но не помирать же покорно? К отверстию в потолке вела лесенка. Не помню, как добрался до неё, скоропалительно ослепнув и оставляя за собой дорожку крови из носа, рта и глаз. Поднимался на ощупь, десять метров дались мне не легче Эвереста. Снова вцепился в край люка и понял, что всё, предел, дальше не смогу.       — Мартин! Марти-и-ин!       Это глюки?       Нет, это Фёдор шёл по каплям крови, что натряслись из меня, пока гадюка-док тащил меня к реактору. Руки, ещё не совсем отошедшие от паралича, схватили меня и потянули наверх.       — Держись, Мартин. Кто-нибудь, сюда! Помогите мне!       Меня вытащили, грохнула крышка люка.       — Сэр, там, внизу… Это Моретти!       — Люк, бля, люк закрывай! Облучаемся!       — Но он…       — Он мёртв, — булькая кровью, сказал я.       — Что? Мартин, котёночек, что?       — Моретти… он… бактерии, там разъедают… ш-шланги. Дв… дви-гатель…       — Где, реактор? Нет? Жидкое топливо?       — Да… быстрее…       — Парни, проверить подводы окислителя и горючего. Работать в защитных костюмах. Быстро, мать вашу!       Они успеют. Бактерии смоют денатуратом и залатают дефекты пластичным металлом. А ко мне подойдёт кэп, глянет и закричит:       — Что вы толпитесь возле него?! Он заражён! Здесь провести деактивацию, а парня в медотсек, со всей осторожностью!

***

      Когда в медотсеке меня стали раздевать, облачившись в защитные костюмы, вместе с одеждой с меня стала сниматься кожа. Кто-то обрыгался рядом. Но не Федя, нет, он держался молодцом. Не плакал, как Войко, молча ткнул мне в мышцу наркотик, а затем выгнал всех и закрыл отсек. Стали ждать, когда я умру.       — Храбрый мальчик. Мы обязаны ему жизнью, — говорил надо мной голос капитана. — Как думаете, сколько он протянет?       — Недолго, — отвечал ему Федя. — Надеюсь, ему не больно.       Мне было больно. И страшно. Через двое суток частично восстановилось зрение, и я различал смутные фигуры в белом, с огромными чёрными глазницами и вытянутыми рылами вместо рта и носа.       На третьи сутки мы совершили посадку на Зармине.       — Ну вот, ты и прибыл, куда хотел, — печально сказал капитан. — Тебя ждал здесь кто-нибудь, мальчик? Кому я могу сообщить?..       Разумеется, ответа он не ждал. Поэтому вскрикнул от неожиданности, когда из-под марлевой салфетки на моём лице раздался сиплый голос:       — К чёрту Зармину. Везите меня домой, на Землю. Там Андрей, там мулатик.       — Он говорит! Он говорит! — заблажил капитан и дал дёру.       Космопорт сразу же предоставил медика. Он выгнал всех из медотсека и аккуратно снял марлю, закрывавшую всё моё тело. Слабо подрагивающие мышцы были покрыты слизеподобной плёнкой, на пальцах не было ногтей, на голове волос, ресниц и бровей.       — Повезло, что они всё правильно делали. То есть, ничего не делали, — сказал медик. Ввёл мне в нос скользкую трубку, прилепил к остаткам кожи датчики и уставился на монитор. — Основная часть нанитов уцелела и работает активно.       — Я хочу домой, — всхлипнул я.       — В госпитализации нет никакого смысла, — ободряюще сказал он, — в вашем теле — больница со всем персоналом и оборудованием. Оставлю кое-что для их стимуляции — это болезненные инъекции, но необходимые. Можете возвращаться домой.

***

      Не знаю, что он сказал экипажу, но меня больше не пытались спихнуть с «Серафима». Принесли баритовый мешок, чтобы упаковать в него моё тело после смерти. Раз в день кто-нибудь заходил в отсек, вливал в меня физраствор и делал болезненные уколы, от которых всё моё тело извивалось в корчах.       Видя, что я упорно отказываюсь умирать, кок растолок в воде экспроприированные у меня таблы и спаивал мне их по одной в день.       Радиационный фон вокруг меня потихоньку приходил в норму. Однажды любопытный Федя приподнял марлю и увидел, что всё мое тело покрыто влажной розовой кожей, пока ещё больше всего походившей на кожу дождевого червя.       — А вдруг ты выкарабкаешься, Мартин? — сказал он. — Тогда я заберу тебя к себе. С женой не разведусь, не думай даже, но я сниму тебе квартирку. В скором времени я надеюсь держать экзамен на капитана, а с его доходами ты мне будешь не в тягость.       Он рассказал о том, что видел, кэпу, и тот пришёл ко мне без спецкостюма. Впервые за долгое время я увидел нормальное человеческое лицо и даже прослезился от умиления. Кэп тоже пустил слезу и погладил кончики моих пальцев, где только-только стали зарождаться ногти.       — Сынок, ты хоть представляешь себе, как мы все тебе обязаны? Ты оказался лучше и отважнее многих порядочных граждан, — не без патетики сказал он.       — Да ладно, капитан, я прежде всего свою жизнь спасал, — смутился я.       — Я знаю, что говорю, — строго сказал он. — Ты больше не вернёшься к своей профессии. Как только вернёмся на Землю, я тебя усыновлю.       — Вообще-то, я уже давно совершеннолетний.       — Ну, это мы ещё проверим. Да и какая разница? Я всё решил, и ты станешь братом моим Люси и Колтону. А наш умница Джоби работает в институте трансплантологии, он быстро поднимет тебя на ноги.       — Ещё один сынок?       — Племянник. У меня большая семья…       И он долбанный час перечислял мне имена моих будущих дядей, тётей, кузенов и кузин. Где они живут, работают или учатся, и чем они увлекаются, и во что любили играть в детстве. Я едва волком не взвыл, слушая старика. А потом просто притворился, что уснул. На двадцатые сутки один из операторов связи заметил, что у меня появились волосы на голове.       — Марти, — сочувственно сказал он, — у тебя, похоже, лезут седые волосы. Да ничего, малыш, их ведь можно покрасить хоть в рыжий, хоть в зелёный, смотря какой цвет в моде.       Я сначала немного расстроился, а потом до меня дошло, что волосы растут как раз своего природного цвета. Они у меня белые, с лёгким серебристым оттенком. Перед полётом меня покрасили в русый, иначе внешность у меня слишком приметная — блондин с янтарно-жёлтыми глазами.       Надо ли уточнять, как изменилось отношение экипажа ко мне? Под конец полёта бесконечные визитёры уже сильно утомляли меня. Каждый считал своим долгом проведать меня, сказать что-нибудь одобряющее и принести жвачку или суррогатный шоколад. Внешний вид мой всё улучшался, и Фёдор однажды не выдержал и полез ко мне с поцелуями. Я отстранился.       — Что, капитан правду сказал, что ты согласился на усыновление? — недовольно спросил он. — Это же херня полная, котёнок! Ну какая тебе, к чёрту, семья, сам подумай? Заставят учиться, одеваться в костюмчики, а трахаться запретят лет до тридцати. Эй, ты же не такой, малыш! Я ж пообещал тебе, что не брошу. Будем отрываться с тобой по полной!       — А кока пригласишь в нашу компанию? — с вызовом спросил я.       Он криво улыбнулся.       — Забавно, что ты такие словечки употребляешь — кок, старпом, стюард… Будто мы не в космосе, а в море.       — Всегда мечтал о морском круизе.       Фёдор несмело коснулся губами моего виска.       — Будет тебе круиз, сладкий мой. Только я и ты, и никаких коков, никогда.       — Нет уж, Федя, я лучше в костюмчике… и без траха.       — Ты подумай, время есть ещё, — сказал старпом, уходя.       Я только усмехнулся в ответ. С тех пор, как почувствовал, что снова живу, я постоянно думал о Джее и хотел только его.       Войко заглядывал редко, и то старался поймать момент, когда я сплю. Я застал его врасплох однажды, резко открыв глаза и спросив, почему он избегает говорить со мной, а приходит, когда я сплю и молча пялится.       — Я так виноват перед тобой, — еле слышно сказал он, робко поглядывая из-под опущенных ресниц. — Не заступился за тебя тогда.       — Всё нормально, Войко, — я улыбнулся ему, — на тебя я уж точно зла не держу. И мой тебе совет — не вороти больше нос от шлюх, пусть научат тебя кой-чему. Ты симпатичный парень, но такой профан в сексе!       Тяжкий полёт этот наконец завершился. Мы мягко приземлились, претерпев незначительные перегрузки. Кэп вырядил меня в новенькую форму, а сам я что-то разволновался, долго разглядывал себя в зеркальце палетки с тенями, приглаживал короткий ежик волос и так, и эдак, и слегка подкрасил губы блеском (обычным, без токсинов).       К шлюзовой камере подкатили трап, и подъехал лёгкий военный кар с открытым верхом. Из него выпрыгнул красивый молоденький мулат в форме сержанта. Форма была с иголочки и сидела на нем как влитая. На ремне из настоящей кожи болтался традиционный стилет в серебряных ножнах. С трудом маскируя нетерпение и беспокойство, мулатик коротко отсалютовал кэпу.       — Сержант службы безопасности Джейсон Картер, — представился он, — могу я видеть лейтенанта Военно-Космического Корпуса ООН Мартина Вострикова? Он находится на борту «Серафима»…       Но я уже рвался к нему навстречу, протискиваясь между желающими быстрее ступить на землю, обогнув застывшего истуканом кэпа.       Если Джея и напугал мой внешний вид, то он никак не выказал этого. Мы обнялись… Я чувствовал, как колотится его сердце.       — С возвращением, лейтенант, — шепнул он мне на ухо.

***

      В скором времени компания «Формоза» была закрыта, её имущество распродано на аукционе. Под трибунал угодил генерал из службы Безопасности. А вот в правительственных кругах никаких скандальных разоблачений не было. А всё же неплохо, что в моей голове есть скетчпад. Я точно когда-нибудь разбогатею на своих мемуарах. Не тем, что опубликую, а как раз наоборот… соглашусь не публиковать. Хм, уцелеть бы ещё при этом…