Fuckультатив

      Этим утром ветер согнал плотные серые тучи над городом. Ночью шел сильный дождь, барабаня по окнам так, что я несколько раз просыпалась от шума. И не было никакого желания идти в школу, если бы не физкультура, занимающая в расписании место третьего урока. Немного непривычным оказалось новое расписание: до четверга физры не было вообще, зато в четверг мне предстояло посетить еще и факультатив по этому предмету. Отчасти, теперь я шла на этот урок с каким-то приподнятым, не будничным настроением. Это было похоже на встречу с другом: он учитель и мы с ним из совершенно разных миров, жизней, но его дружескую поддержку я ощущала намного отчетливее, чем со стороны всех своих одноклассников вместе взятых. Да, глупо приписывать учителей в свои друзья, но когда оных не хватает среди сверстников, невольно начинаешь ценить того человека, кто не отвернулся от твоих проблем, выслушал, помог по мере возможности, заставил посмотреть на ситуацию с другой стороны и другими глазами. Удивительным было то, что я ощутила это понимание с той стороны, от которой не ожидала получить ничего хорошего. Однако физкультура оставалась нелюбимым предметом, что никак не было связано с его преподавателем.       Немного удивилась, когда вышла из раздевалки и увидела, что весь наш класс толпится возле закрытых дверей спортзала. Кто-то из одноклассников уже злорадно посмеивался о том, что, возможно, физры не будет. Перемена уже прошла, а зал так и оставался закрытым. — Там нет никого? — поинтересовалась я, взявшись за ручку дверей. — Там третьеклашки носятся, — отозвался Салаватов. — Говорят, Царя сегодня не будет, поэтому у малышни два урока физры подряд. — Не стоит верить слухам, Александр! — раздался голос за моей спиной, отчего я даже вздрогнула. — Я передавал, что задержусь, но ничего более.       Обернулась. Кровь прилила к лицу, и я готова была поклясться, что в глазах моих вспыхнули тысячи искорок, придавая им неестественный лучезарный блеск. Неизменный: уверенная походка, широко расправленные плечи, взгляд проникающий, захватывающий в свой плен всех и каждого из присутствующих в отдельности. Немаркая сероватая футболка плотно обтягивала торс, выгодно подчеркивая идеальный рельеф спортивного тела. Но что-то все же было не так: немного взъерошенные волосы, едва заметное, но все же явное потемнение под глазами, трехдневная щетина… Что это? Следы бессонной ночи или же весело проведенных выходных? Хотя выходные прошли давно, а это значит… — Ну что зависли? — повел бровью Царев, решительно берясь за ручку двери зала, отстраняя мою руку. — Выходного сегодня не намечается, не ждите.       Даже не взглянул на меня. Просто отстранил от дверей также как и еще нескольких моих одноклассников. Распахнул двери, остановившись на пороге. Смех и крики ребятни донеслись из-за дверного проема, а глаза Владислава Юрьевича напряженно сузились. — Это что здесь за бардак?! — свинцом был наполнен его голос, тут же отозвавшийся эхом от стен и высокого потолка спортзала. — Ольга Николаевна, ну сколько раз я просил вас не заводить детей сюда без сменной обуви! На улице дождь и грязь, если вы не заметили, а мне еще до двух часов здесь уроки проводить! — Владислав Юрьевич, я не думала, что вы сегодня будете заниматься здесь… — оправдываясь, защебетала молодая учительница физкультуры младших классов, выгоняя малышей из зала. — И поэтому вы решили, что можно натоптать здесь пять сантиметров грязи? Ах, ну да, вечером же техничка все равно вымоет, так?! Если меня нет, это не значит, что можно превращать зал в помойку! — Извините нас, Владислав Юрьевич, — едва не плача, лепетала Ольга, поспешно освобождая чужую территорию от себя и своих учеников. — Я больше никогда не приведу детей заниматься в этот зал! — Можете делать, что хотите, но уважайте правила, придуманные не вами! — подытожил Царев, даже не взглянув в покрасневшее от обиды лицо своей коллеги, приглашая моих одноклассников пройти в зал.       Впервые вижу его таким напряженным, даже злым, резким. Он кричал на эту несчастную запуганную и без него лань, что содрогались потолок и стены. Он сорвался на нее за… За что? Только лишь за то, что класс ее малышей натаскал с обувью немного песка? До этого, надо сказать, я никогда не слышала, чтобы наш Владислав Юрьевич — идеал всех девчонок-старшеклассниц, поднимал на кого-либо голос. Что-то не так… С ним что-то не так. — Так, делимся на две группы и играем в баскетбол, — распорядился учитель, даже не соизволив открыть журнал и отметить присутствие всех пофамильно. — Кому нужна разминка: пара полных кругов по залу. Вернусь, поставлю команде победителей оценки, проигравшим же желаю просто приятно провести время.       Раздав указания, учитель скрылся в своем кабинете, всем своим видом показывая, что не собирается контролировать ход игры. Да и вообще не имеет ни малейшего желания вести урок должным образом. Пожав плечами, Светка извлекла мяч из большой корзины, стоявшей в углу. — Ну что, есть повод легко добыть «пятерку», — улыбнулась она, покрутив мяч в руках. — Лис, давай в мою команду!       Все еще не отводя взгляда от дверей, за которыми только что скрылся учитель, я равнодушно качнула головой, забирая протянутый мне мяч из рук одноклассницы.

***

      Игра не клеилась с самого начала: весь класс хотел просто сачкануть, а не выкладываться в игре, у которой не было судей. В итоге, так и не разобравшись, чья команда выиграла, мы все остались без оценки. Владислав Юрьевич появился в зале лишь за пять минут до завершения урока. Казалось, его вообще не волнуют, каких результатов добились его ученики. Создавалось впечатление, будто он далеко за пределами этого зала… — Отлично, побегали, попрыгали, победила дружба, — резюмировал он, захлопнув журнал и передав его в руки старосты. — Лазарева, сегодня доп. занятий не будет. Не приходи.       Не сразу поняла, что обращался он именно ко мне, так как даже не взглянул в мою сторону. Не знаю, стоило ли что-либо говорить в ответ, потому что учитель сразу же отвернулся и снова скрылся в своем кабинете, захлопнув за собой дверь. Одноклассники с шумом и визгами побежали в сторону раздевалки, а я так и осталась стоять в центре зала, до боли в глазах всматриваясь в закрытую дверь и надеясь на то, что он сейчас выйдет и объяснит мне причины своего поведения. Никто не заметил. Никто не придал значения. А у меня же сердце колотилось под самым горлом от того, что не все в порядке у нашего учителя. Хотелось пойти, постучать в дверь, дождаться, когда ее откроют, но я не могла. Не могла вмешиваться в его жизнь, не могла в ней участвовать, так как он просто мой учитель, а я всего лишь его ученица.       Оставшиеся часы учебного дня тянулись ужасно долго. Я смотрела на дождь за окном и все думала, думала… Не могла найти покоя, постоянно возвращаясь мыслями на урок физкультуры, который оказался легким для других, а для меня же — непосильной ношей. Тяжело было уходить из школы, так и не узнав все ли благополучно у человека, который в какой-то момент стал мне близок.       В итоге, я так и не решилась уйти. Дождалась завершения уроков, послонялась пару часов по коридорам и в школьной библиотеке. Твердо решила для себя, что даже если он и ушел, то зал вряд ли закроют раньше шести вечера. Позанимаюсь и без учителя, а если он еще там… Я не знала, что скажу ему, не думала о том, что еще застану его сегодня в школе.       Переодевшись в майку и спортивные брюки, я прошмыгнула по темному коридору к залу, который, как я и предполагала, оказался не заперт. Но едва пересекла его порог, как тут же замерла в нерешительности. В спортзале царил полумрак, потому как горела всего пара ламп на потолке, а звук ударяющего об пол мяча будто копировал каждый глухой удар моего сердца. Прямо напротив меня в торце зала Царев играл в баскетбол сам с собой, без промаха забрасывая мяч в кольцо, ловко подхватывая его, едва только он проскальзывал сквозь сетку, бил несколько раз об пол, снова бросая в сторону корзины с разных углов баскетбольной площадки. — Зачем пришла? — едва ли взглянув на меня, учитель прервал игру, ударяя мячом об пол и перебрасывая его из руки в руку. — Я же сказал, что занятий сегодня не будет. — Я решила для себя размяться, — слукавила я, всячески пытаясь скрыть то, что шла сюда с надеждой его встретить. — Не думала, что будете здесь, ведь вы отменили занятия…       Ловлю его, притягивая за сказанные слова, извлекая из них одной мне видимую пользу. Он подошел ко мне ближе, все еще играя с мячом, который, казалось, отвлекает его от чего-то более важного. — Можешь, конечно, размяться, но я сейчас ухожу, — предупредил он, а я явно уловила в его взгляде тоску. Такую тоску, что пересохло горло, а дышать стало сложнее. — Послушайте… — еле выговариваю я, больше проглатывая слова, нежели выпуская их в воздух. — Когда-то не так давно я поделилась с вами тем, что не рассказывала больше никому. Когда-то вы очень помогли мне. И я хотела бы помочь вам. Что-то случилось? — Лазарева, ты сериалов пересмотрела?! — засмеялся он, закрываясь от меня окончательно, огораживаясь как от самого злостного врага. — Не надо выдумывать, иди домой. — Никуда я не пойду, — приняв за вызов его показанное равнодушие, я продолжила наступление, будучи готовой, что еще немного и меня пошлют отсюда матом, — Не уйду. Пока вы не объяснитесь, — шагнув к скамейкам у стены, я села, сложив руки на груди и глядя в одну точку перед собой. — Буду сидеть здесь столько, сколько нужно будет для того, чтобы вы перестали смеяться надо мной и рассказали причину своей трехдневной щетины и синяков под глазами!       Он измеряет меня взглядом, хмурится, открывает рот, готовясь пуститься во все тяжкие, чтобы выгнать меня отсюда. А потом неожиданно отбрасывает мяч в сторону, садится рядом, обхватывая голову руками, смотрит себе под ноги, дышит тяжело, отчего я слышу каждые его вдох и выдох. — Есть некоторые личные причины, — тихо произносит он, что побуждает меня повернуться и посмотреть на него. — Есть причины, о которых лучше не говорить в этих стенах. — Расскажите, — шепчу я, едва не плача, потому как ощущаю его боль, чувствую как свою, несмотря на то, что этот человек в общем-то чужой мне. — Не здесь, — отвечает он, поднимаясь со скамьи и подхватывая свою ветровку, оставленную здесь же. — Поедем отсюда. Поговорим в другом месте.

***

      Часом позже мы оказывается в каком-то богом забытом баре на окраине города. Царев заказывает два пива, не спросив у меня, пью ли я вообще. Но то было неважно относительно того разговора, что состоится между нами позже. — Я познакомился с ней года три назад, — смакуя свое безалкогольное пиво и сигаретный дым, начинает он, вглядываясь вроде бы мне в глаза, но куда-то сквозь меня. — Тогда я понял, что девушки лучше нее у меня еще не было. Она была родной такой, незаменимой. Ее любовь опьяняла, сводила с ума, заставляя стремиться в жизни к чему-то лучшему, каждый день, каждую минуту… Два года наших отношений были настолько идеальными, что я даже не могу вспомнить ни одной нашей ссоры. Ни одной. Их просто не было. И все было просто: я любил ее, она любила меня. Перед ее поступлением в ВУЗ что-то пошло не так: она захотела учиться дальше, чем я планировал. Другой город, другая жизнь лишь с привкусом того, что где-то у нее есть незавершенные отношения. Тогда пошли ссоры. Частые ссоры. Я не выносил, когда она уезжала, не переваривал звонки ее однокурсников, когда она гостила здесь, у меня. Все копилось, как снежный ком. Идеальной оставалась лишь та пара дней раз в месяц или два, когда она приезжала ко мне, висла на шее и шептала, что все еще любит. А для меня слова эти камнем в спину казались, руки ее — удавкой на шее. Ложь чувствовал, но оборвать все не решался. Любил… До сих пор люблю. Три дня назад она позвонила и сказала, что в ближайшие пару-тройку месяцев точно не приедет, а возможно и на Рождество тоже. И все эти три дня я сидел один в своей квартире и думал о том, что все еще должен ее любить, что понять ее должен. Но не понимаю. Совсем не понимаю.       Я слушала его, обратившись полностью в слух, ощущая кожей каждое слово, каждую паузу между словами. И боль его все больше передавалась мне, а мне, казалось, и этого мало: я хотела разделить эту боль, забрать от нее половину, сказать такие слова, чтобы он и думать забыл о той паршивке, что не дает покоя самому лучшему для меня человеку на свете. Любит. До сих пор любит…       Касаюсь подрагивающей ладонью его крепко сжатого кулака, лежащего на столе, сжимаю пальцы, а он в свою очередь перенимает пожатие, несильно сдавливая мою руку. Наверное, это больше слов. Конечно, не то, что нужно ему сейчас, а я не та, что могла бы развеять те тучи, что сгустились на его небе, но хотя бы так, хоть что-то. — Вы первый учитель, с которым я пью пиво, — улыбаюсь я, незаметно смаргивая, стараясь высушить в глазах подступившие слезы. — А ты первая ученица… — глянул мне в глаза, так и не закончив фразу, но сжав мою руку ощутимее, развернув ее ладонью вверх и проведя кончиками пальцев от запястья до основания пальцев. — Наверное, необычно смотрится, когда сильный на вид человек прогибается под обстоятельства, да? — Вы сильный. Сильный одним тем, что боритесь за эти отношения, за свою любовь.       Комок, собравшийся в горле, мешал говорить, а слово «любовь» вообще слышалось коряво. А еще я ясно ощутила зависть. Зависть к той, что где-то в километрах от нас не подозревает о том, что ее мужчина рассказывает кому-то об их любви, о своей любви к ней. И грустью наполнены его глаза, но я знаю наверняка, что он будет ждать ее. Ждать и через два месяца и даже больше. Это знаю я, но казалось, его девушка об этом не думает вовсе. Рука дрожит в его руке, взгляд стекленеет, переполнившись слезами, а я большим глотком пива пытаюсь проглотить ту горечь, что давила на грудь, стискивая словно тисками, удавкой, не хуже, чем некогда любимые руки обнимали шею учителя, лишая покоя раз за разом, день за днем.