Мой раб( переделанная работа)

Тихое кладбище, казалось, уже переполнено мертвецами, едва слышный ропот деревьев - спокойная атмосфера. Люблю я кладбища, чувствую себя здесь защищенным. И правда, почему мы боимся мертвецов? Не разумнее было бы бояться живых людей, которые грабят, убивают, насилуют? Прохожу мимо серых надгробий, все как одно. Ряд 235, место 24, именно здесь похоронен мой папа-омега. Он умер три года назад, три долгих и мучительных года. Я не буду плакать, я обещал, обещал папе на четвертой стадии рака. Когда-то красивый омега за десять лет превратился в живой труп, без привычных угольно-черных волос, в меру стройной фигуры и живого огонька в глазах. Не столкнувшись с этой болезнью, не поймешь, как это - терять близких людей. Я не желаю вам пережить этого, нет, извольте. Пережить такое не пожелаешь и убийце. Кладу на бугорок свежие цветы: папины любимые ромашки. Несколько минут смотрю в землю, низко склонив голову, но не выдерживаю и падаю на колени, срываясь на громкие рыдания. Это не рыдания души, это рыдания сердца, вырванного куска. Сжимаю пальцами землю и смотрю в небо. Почему Бог отбирает то, что нужно, почему он не щадит никого? - Где же твоя милость, Бог?! – кричу я, уже не в силах остановить порыв своих чувств. - Прости меня, папа, я обещал не плакать, но я не могу, мой милый, не могу. Отец стал пить, его ежедневные попойки в компании неизвестных мне людей. Многочисленные побои, я устал прятать от одноклассников свои синяки, мне не стыдно, нет, просто не хочу подорвать репутацию нашей семьи, в том числе и твою. Мне слишком больно, не с кем делить свое горе. Пойми меня и прости, очень прошу тебя. Я сломлен, сломлен твоим уходом, но для меня ты не обездвиженная кукла, похожая на труп, для меня ты заботливый мужчина, который всегда даст совет и поможет в трудную минуту. Глажу землю на маленьком холме. Вот так и погибают люди, каждый день, час, минуту, секунду; кто-то скорбит о потере близкого человека. - Я должен идти, мой милый папа, спокойной ночи, спи спокойно, – я погладил пальцами памятник, где на сером камне была самая лучшая папина фотография. Встаю с колен, не заботясь об их чистоте, последний раз смотрю на родную часть этой планеты, разворачиваюсь и ухожу прочь. Каждый день я прихожу сюда, но мой отец-альфа ни разу не пришел к папе, последний раз это было на сорок дней, он положил букет и ушел, не проронив ни слова. Сначала я понимал его. Горечь утраты тяжела, особенно, когда это твой истинный, и ты знаешь, что другого такого не найти. Потом начались попойки: сначала пиво, потом виски, затем водка. Я видел не любящего и заботливого отца, а вечно пьяную и похотливую скотину. А куда можно уйти шестнадцатилетнему подростку? Правильно, никуда. Мне даже не к кому обратиться с советом о течке. Что это такое, как это пережить? Благо, отец не совсем помешался и разрешил пользоваться интернетом, согласно которому я скоро потеку свой первый раз. На различных форумах говорили, что первый раз очень болезненнен для омеги, так как ее организм еще только начинает свое формирование, формируются клетки матки и прочие половые органы. За своими долгими и не совсем детскими размышлениями я и не заметил, как подошел к своему дому. На всю улицу орет музыка, что свидетельствовало о новой попойке. Медленным шагом направляюсь к своему подъезду, уже в предчувствии новых травм. Тихо поворачиваю ключ в дверном замке, не спеша открываю злополучную дверь и прохожу внутрь. В нос ударяет запах выпивших альф, что уже не удивительно. Стаскиваю свою обувь и прохожу тихим шорохом в свою «спасительную» комнату. Хлопаю дверью и защелкиваю замок. Выдыхаю, потому что очень редко я остаюсь не замеченным моим отцом, и всегда прилюдно он показывает, как нужно воспитывать нерадивого омегу. Кидаю на пол сумку и сажусь за компьютер. По всем симптомам течка должна начаться через два-три дня от силы, не больше. Как же я проведу эту течку с отцом, он же альфа? Или отец с сыном не могут? Ответы на эти вопросы я пытался найти в интернете, но все безуспешно. Многие сайты, прочитанные мной от начала и до самого конца, не дали нужной информации. Выключаю бесполезную технику и ложусь в свою кровать, проваливаясь в единственное на данный момент жизни приятное место. Просыпаюсь я глубоко за полночь, моя темная комната немного режет глаз. Чувствую легкое недомогание в нижней части тела, что свидетельствует о наступившей течке. Руки холодные и сырые, но вот тело горит огнем, будто я болею пневмонией или чем-то вроде этого. Что делать? Куда бежать? Тело сводит конвульсиями, болезненно отдающими в пятую точку. Я хочу, но чего, понять не могу. Как сказано в интернете, я должен найти своего истинного, чтобы он пометил меня, и тогда течки будут проходить намного легче, чем сейчас. Как еще мой мозг способен соображать? Аккуратно приподнимаясь на локтях, чтобы лишний раз не задеть зудящее и немного болящее место, пытаюсь встать, но конечности будто парализовало: ватные ноги, тяжелые руки; падаю с кровати не в силах удержаться, выдыхаю громко, словно побитое животное, связанное в клетке. Как же это не клетка, когда ты дома, а рядом у тебя твой же отец, чью реакцию теперь невозможно предугадать. Пытаюсь сдержать порыв накатывающей истерики и свертываюсь калачиком на холодном полу. - Я буду сильным ради тебя, папа, – пересохшими губами шепчу я. Собрав всю волю в кулак, становлюсь на четвереньки и ползу к окну. Нужно его открыть, иначе отец может услышать мой запах, ведь я слышу его, со вкусом сирени и мускатного ореха. Все же нахожу силы и подползаю к окну; настежь открыв его, падаю на кровать, полностью обессиленный. Слышу тихое шуршание под дверью, отец все услышал? Нет, господи, только не это. Начинаю тихо плакать и слышу напористый стук в дверь. - Открывай дверь, иначе я ее выбью, – приказным тоном, даже без нотки отцовской любви сказал мой отец. Чего ты боишься, то и случается. Я лежу, не в силах шелохнуться, а отец продолжает стучать в дверь с новой силой. - Если ты на счет "десять" не откроешь мне дверь, я ее выбью, клянусь тебе, - отец продолжает постукивать в дверь, но я так и лежу, даже не в силах подумать, что сделать в этой ситуации. Мысли путаются, пути отхода сами по себе отталкиваются. Может, стоит поговорить с ним? - Отец, я твой сын, прошу тебя, уйди к себе в комнату, я открыл окно, скоро мой запах выветрится, и я схожу в аптеку за нужными лекарствами. - Нет уж, я научу тебя уму-разуму, будешь знать, как течь и портить мои простыни, на которые, между прочим, я деньги зарабатываю сам, – он стал ломиться в дверь, дергать за нее. К моему большому сожалению, в этой ситуации ничего сделать нельзя, я могу только молиться, просить о снисхождении. Слезы градом катятся по моему лицу; не о такой судьбе я грезил во снах, в голове сразу же возникла мелодия, часто напеваемая папой мне: «За окном затих городок, Словно выключил музыку дня. Ничего не бойся сынок, Ночь сама боится огня. Нам с тобой улыбнулась луна, Кружит звездочек хоровод. Это добрая фея сна. За собою тебя зовет. Мчит тебя белоснежный конь, В свой далекий прекрасный край, Положи на гриву ладонь И во всем ему доверяй. В том краю живут короли, Крошки-гномы хранят леса И огромные корабли Поднимают свои паруса…» Тихо плачу в подушку, не сдерживая громких рыданий, песня крутится в голове, как один единственный спасительный круг. Неужели ты не бросишь меня, папа, я так люблю тебя... Песня заглушает треск выбитой двери, пошловатого смешка отца. Он быстро срывает мою одежду, царапая белоснежную кожу. Вспоминаю теплые руки папы-омеги, так тепло щекочущие руки на моей голове. Зверь в моем отце уже проснулся, и он, легко поставив меня на четвереньки, даже не заботясь о подготовке, входит своим толстым членом. Срываюсь на крик, который выводит меня из воспоминаний о папе. Он, кажется, цепляется за меня своими тонкими пальцами, пытаясь вырвать отсюда, перебивает мою боль воспоминаниями о детстве: « - Не плачь, мой малыш, тебя никто не обидит, если этот мальчик еще раз подойдет к тебе, скажи об этом мне, и я покажу ему, – он показал кулачок и улыбнулся, я обнял его со всей детской любовью, которая когда-либо была в моем сердце.» Стук яиц отца о мою попу выбивает меня снова, заставляя сердце скулить от боли, причиненной мне. Я так долго терпел, что больше сил нет. Он вбивает мое почти бездыханное тело в подушку, заставляя стонать от боли порванного тела. Мне это чуждо; чуждо, что родной отец посмел прикоснуться ко мне, я теперь порченный, я брак, который больше не возьмет ни один альфа, просто не сможет взять. Он продолжает набирать темп, а мой член ватой трется о простыни. - За что ты так? – едва слышно произношу я, но он слышит, он остановился на мгновение, дернул меня за мои черные волосы, заставляя посмотреть себе в глаза. - Ты убил его, убил моего Кира, убил, гадкий ребенок, я ненавижу тебя всем сердцем и душой, я хочу, чтобы ты умер от разрыва кишок, страдая так же, как и страдал мой Кир. Слова отца глубоко засели в душе. Почему я? Что я сделал? Член с новой силой погружается в меня, теперь мне все равно. Отец оставляет на мне ссадины и синяки, причем не только на теле, но и в душе. Движения становятся жестче, грубее. Он лег на кровать и заставил меня сесть на его член сверху. Приподнимая меня за бедра, он все грубее насаживал меня на член, будто кидая бесполезный мусор. Эта поза позволяла члену входить еще глубже, остановить отца я не мог. С тихим и протяжным стоном он последний раз опускает на себя мое измученное тело и кончает, глубоко стреляя семенем в мое тело. Последнее, что я помню, это узел, распирающий меня изнутри, и тихий голос, будто несуществующий: « -Ты не виновен, мой мальчик».