Стать человеком

Познакомиться с человеком только ради того, чтобы укусить его за шею и с удовольствием поесть, для Джона обычное дело. Не нормальное, ведь он последние десять лет (что ничтожно мало по сравнению со всей его длинной жизнью и поразительно много для любого вампира) пытался уйти от своей сущности и не пить кровь, хоть удавалось не всегда. Не нормальное, но обычное. Однако продолжить своё знакомство даже после того, как он затащил свою жертву в подворотню и успел клацнуть зубами прямо перед её носом, ему ещё не удавалось. Как не удавалось ни одному человеческому существу уговорить его не пить его кровь, а взамен предложить попробовать отменный бренди в домашней обстановке. В том, что это самое существо не совсем человеческой природы, Митчелл убеждается, как только оказывается с ним в одной постели за занятием древним, как мир. И, проснувшись утром на смятых и перемазанных спермой простынях, Джон в открытую делится своими подозрениями с хитро щурящимся рыжеватым блондином и получает более удивительный и подробный, чем он мог ожидать, ответ. О человеческих воплощениях богов, в том числе скандинавских, ему слышать не доводилось, и он даже представить себе такого не мог. Однако он верит Браги буквально на слово, когда его голос, будто в подтверждение, обволакивает мягкой покоряющей пеленой и приказывает сделать утренний минет. Не то чтобы Джон никак не мог воспротивиться ему — влияние было довольно слабым, но оно было. А еще были затягивающие серо-голубые глаза с густыми светлыми ресницами и ямочки на заросших щеках. Устоять было сложно в любом случае. Да и не особо хотелось. Как вышло так, что он остался у Андерса, Митчелл ответить затрудняется. Но факт остаётся фактом — вот уже две недели он живёт в чужой квартире, спит с воплощением скандинавского бога якобы поэзии и его это, в общем-то, устраивает. Хотя с Браги приходится держать ухо востро, ведь любое невзначай брошенное слово — и запросто получишь двадцать в ответ, да ещё и гадостей в довесок. А ещё терпеть пошлые шутки и подколы, порой едва сдерживая желание убить эту ехидную скотину, не забывать кормить его рыбок один раз в день и готовить простенький холостяцкий ужин на двоих. Нужно уметь никак не реагировать на его отвратное настроение и не лезть в душу (в этом Митчелл преуспел, поскольку и сам рассказал о своём прошлом как можно меньше и так и не услышал просьбы-приказа сообщить больше). Странной силы скандинавского бога он отчего-то не боялся, может быть потому, что тот старался её применять только в тех случаях, когда на Митчелла накатывало чувство голода и он не мог сдерживаться самостоятельно. Удивительно, волшебному голосу удавалось укротить его вампирскую сущность, но он не мог заставить Джона помыть посуду или сделать Андерсу кофе, если этого не хотелось самому Митчеллу. Способность Браги действовала на него странно, но наилучшим образом: это был отличный сдерживающий фактор, придуманный будто специально для него. У Джона было достаточно времени для того, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию, ведь у него был кое-какой денежный запас на банковском счёте и только одно дело в Новой Зеландии — скрываться от Высших после удачной имитации собственной смерти, а дом Андерса и затворничество самого Митчелла как нельзя лучше для этого подходили. Его личные мотивы сохранения этой связи казались ему прозрачными, хоть в минуты честности перед самим собой он готов был признать, что дело не только в удобстве такого положения, но и в чёртовой сентиментальности, потрясающей заднице Андерса и странном чувстве, возникающем только рядом с ним. Чувстве, будто Джон наконец-то находится на своём месте. В последний раз оно посещало Митчелла очень давно, настолько, что он успел забыть о том, что так бывает. Мотивы же Браги были ему непонятны: секс, который явно был для него на первом месте, Андерс и без Джона получал, причём даже с меньшими усилиями; в сентиментальности он замечен не был (разве что рыбки наводили на подозрения). В общем, на хрена ему был нужен стодвадцатилетний вампир, явно угрожающий его жизни и независимости, Митчелл искренне не понимал. Но и спросить напрямую или окольными путями не решался — а вдруг Андерс воскликнет: «Точно! Пойду-ка я чпокну ту блондинку с третьим размером, а ты пока освободи мою жилплощадь!» Это было бы весьма некстати, учитывая, что Джон уже научился готовить любимые блюда привередливого новозеландца довольно сносно, почти приобрел иммунитет к его невыносимому характеру и привык начинать утро с разглядывания блондинисто-рыжей физиономии с припухшими ото сна губами и неуловимо привлекательным, хоть совсем не по канонам красоты, носом. — Не знаю, о чём ты думаешь, но есть подозрение, что это что-то кровавое. Джон вздрагивает и отводит взгляд от ничем не примечательного, кроме как способного вводить в задумчивость, потолка. Он и не заметил, как Браги проснулся и даже успел за ним понаблюдать. — Мимо. — Мне казалось, с таким мечтательным выражением лица ты можешь думать только о еде. Митчелла неожиданно для него самого отчётливо передёргивает, и он хмурится. В последнее время его действительно начало ломать больше обычного, слишком большой срок прошёл с последней его «трапезы», и потому близился самый тяжёлый период. — Забудь, — быстро проговаривает Андерс, чутко реагируя на смену настроения Джона. — В конце концов, ты мог думать и обо мне. О том, что эта версия возмутительна и абсолютно неверна, ему сообщает поначалу прилетевшая в лицо подушка, а затем и долговязое сильное тело, вжимающее Браги в постель. Конечно же, о том, что он со второго раза всё-таки угадал, Митчелл не сообщает, предпочитая словам действия. ▼▲▼ Андерс неспешно усаживается за руль машины и бросает взгляд на часы — Майк будет рвать и метать, но его собственное удовольствие стоило минуты привычных нотаций от старшего брата. На повестке дня, как всегда, Фригг, а заинтересованной стороной в этом деле Браги с некоторых пор быть перестал. Может быть потому, что, случись ему стать настоящим богом, он имеет все шансы потерять своего личного вампира. Если же сверхъестественные силы исчезнут, то его наверняка загрызут ненароком, а этот вариант его тоже совершенно не устраивает. Откровенно говоря, Андерс и сам до конца не понимает, что им движет. С самого начала их знакомства Джон пугает его и притягивает одновременно так, что стояк упирается в ширинку брюк, стоит ему только подумать или посмотреть на Митчелла. С другой стороны, человеческая часть натуры Джона так же быстро завоёвывает его симпатию, и Андерс с удивлением обнаруживает, что больше не испытывает постоянного желания поиска чего-то новенького, зато стремится поскорее попасть домой и поцеловать всегда прохладные твёрдые губы Джона, неизменно обещающие порочное и очень опасное наслаждение. Это пугает его, но не настолько, чтобы прекратить их отношения на самом пике. По правде говоря, для Андерса само слово «отношения» в новинку, и только одно его употребление уже можно считать симптомом привязанности. Привязанность для Браги всегда была проявлением слабости, а этого он старается избегать. Откройся хоть немного — и жизнь обязательно даст тебе под дых, чтобы не расслаблялся — именно так было в его детстве, не особо счастливом, юности и в его двадцать первый День Рождения, когда весь мир вдруг стал с ног на голову. Но сейчас он никак не может отказать себе в удовольствии возвращаться домой к кому-то, кто ждёт его, а не в пустую квартиру с очередной девицей на одну ночь. Ему нравится перебрасываться ехидными фразами с почти равным противником. Но главное — он может быть самим собой и не выслушивать постоянные гневные тирады о том, как он себя по-мудацки ведёт. Быть с Митчеллом комфортно и в то же время это держит его в тонусе, ведь всё-таки Джон вампир и в любой момент может продемонстрировать это так же, как тогда, во время их знакомства. Хотя Браги предпочёл бы, чтобы Митчелл был простым человеком и отражался в зеркалах, потому что Джону такой расклад явно понравился бы больше, да и собственная шкура Андерсу всё же дорога. Он подъезжает к облюбованному их семейкой гольф-клубу и отключает на время мобильный, попросту забыв предупредить Дон о том, что задержится дольше обычного. ▼▲▼ Джон лежит на диванчике с ноутбуком, когда до него доносится характерный звук поворачивающегося в замке ключа. С Андерса станется забыть дома какую-нибудь фигню или просто передумать ехать на работу, успевает подумать Митчелл перед тем, как входная дверь открывается. Появление в дверном проеме миловидной блондинки застает его врасплох. С минуту они молча смотрят друг на друга. Джон справляется со ступором раньше девушки и выдает первое, что приходит в голову: — Привет, какими судьбами? — Я ээээм… — она неловко переминается с ноги на ногу. — Андерса нет дома? Митчелл понимает, кем она может быть, и он немного расслабляется. — Уехал часа два назад. По идее — на работу. — Я только из офиса и могу авторитетно заявить, что его там нет, — сообщает девушка, нервно теребя подол миленького платья. — Вы, должно быть, Дон. Андерс упоминал о вас как об очень ценном сотруднике, — озвучивает свою догадку Митчелл и, вспомнив о вежливости, наконец-то вскакивает с дивана. — И единственном, — не без иронии добавляет она и окидывает его подозрительным взглядом. — Извините, но вашего имени я точно не знаю. — Джон Митчелл, лучше на «ты», — представляется он, подходя поближе и на ходу выдумывая легенду своего появления в жизни её начальника. — Взаимно, — вежливо кивает новоиспечённая знакомая, не сводя с Джона пристального взгляда. Ещё бы, мало ли кто может отираться в квартире Андерса, пусть даже ни один вор не стал бы валяться на диване жертвы ограбления. Но это уже детали, а подозрительность должна быть всегда. — Я друг Андерса, недавно вернулся в Новую Зеландию и временно живу у него. — Друг? — она удивлённо вскидывает тонкие брови, словно поверить в то, что у Андерса может быть друг — за пределами возможного. Джон откашливается в кулак, подавляя невольный смешок и стараясь не показать смущения. И в то же время чувствует от близости полнокровного человеческого тела лёгкое головокружение и напоминающий спазмами о себе голод. Мысленно он проклинает себя за неосмотрительность, а вслух говорит: — Хоть Андерс тот ещё мудак, он умеет быть заботливым и помогает в трудную минуту. Правда, старается этого не показывать или возместить сказанной гадостью. Дон понимающе кивает и, заметно расслабившись, советует: — Никогда не говори этого Андерсу, от такого наблюдения он будет плеваться ядом недели две. Митчелл смеётся, зная, что она абсолютно права. Ещё из обмолвок Браги о его подчинённой было ясно, что они удивительно близки. Ну а какой женщиной тот дорожит настолько, что до сих пор не уложил в постель с помощью своего голоса? А оговорка «начальник не должен спать с подчинёнными» звучит в случае не обременённого принципами Андерса просто смешно, так что Джон ни на секунду не обманулся. Слышать уважение и профессиональное восхищение женщиной в голосе самоуверенного божка — это дорогого стоит. И он вполне понимает Браги: Дон выглядит просто, аккуратно и мило, в её голосе слышится капелька строгости и в то же время женственной мягкости, а взгляд выдаёт немалый ум. Митчелл с удовольствием предложил бы ей чашку чая, они могли бы просто поболтать — о том же Андерсе, например (он бы с удовольствием послушал бы о каком-нибудь эпическом фиаско, чтобы было чем отвечать на подколы), но чувствует, что долго держать себя в руках просто не сможет. Поэтому, отсмеявшись, старательно переводит тему: — Не буду. Кстати, какие бы у него ни были дела, он, скорее всего, уже на работе. — Если бы это было так, он бы уже названивал мне с обещанием лишить премии, — уверяет Дон, бросив быстрый взгляд на дисплей телефона, который всё это время сжимала в руке. — Тогда лучше не давать ему для этого повода и появиться в офисе первой, — настойчиво пытается донести нужную мысль Джон, сцепив пальцы за спиной и до боли впиваясь ногтями в ладони, изо всех сил пытаясь сохранить контроль. Ему очень жаль упускать возможность пообщаться с приятным человеком, но сейчас затворничество — необходимая мера. — Наверное, ты прав. Заказчик может прийти в скором времени, но Андерсу, как всегда, на это плевать. Наверняка забыл или придумал себе дело важнее фирмы. Митчелл выдыхает с облегчением и почти возносит благодарность богам, в которых даже не верит. Но не успевает, потому что Дон вдруг проходит мимо него к аквариуму, наклоняется и с интересом стучит по прозрачному стеклу. — Вас не забывают кормить хоть иногда? Джон всё так же мысленно матерится и смотрит с долей ненависти на девушку, которая вообще-то совершенно не виновата в том, что является сейчас величайшим соблазном для чертовски оголодавшего вампира. Жажда внутри поднимает голову, как заметившая жертву змея, зубы начинают ощутимо чесаться, а изображение перед глазами — мутиться, спектр уходит в красный. Он исподлобья смотрит на чуть выпирающие шейные позвонки Дон, которые так и хочется пощупать самыми кончиками холодных пальцев; может, даже обхватить руками тонкую женскую шею, почувствовать кожей жилку, которая непременно зайдётся в бешеном ритме удивления и испуга. Можно даже свернуть одним резким движением её, эту чудесную бледную шейку. Когда-то Митчелл забавлялся именно так, возбуждаясь от одного лишь хруста костей, и выпивая ещё живую кровь из уже бесполезного тела и не тратя сил на подавление сопротивления жертвы. Он вздрагивает от собственных мыслей и болезненно кривится, пытаясь заставить себя отойти подальше от Дон и отдышаться как можно тише. Убийству своей незаменимой помощницы Андерс точно не обрадуется, а он сам окончательно похоронит надежду стать человеком. Митчелл ловит в стекле взгляд Дон и испуганно отшатывается, подумав, что она заметила одну мелкую недостающую деталь — его отражение. Но девушка оборачивается только из-за раздавшегося за спиной шумного вдоха и обеспокоенно спрашивает: — Джон, тебе плохо? Ты белый, как бумага. Митчелл мотает головой из стороны в сторону, стискивает зубы до чуть слышимого скрежета и молчит, не в силах заставить себя разжать челюсть. — Эй, ты слышишь меня? Она делает шаг к нему, и Митчелл поспешно отступает. — Мигрень разыгралась, — задушено говорит он первое, что приходит в голову. — Мне нужна тишина и сон, больше ничего. — Так внезапно, ты уверен? Может, что-то обезболивающее? Воды? — Не нужно. Поговорим в другой раз, ладно? Девушка хлопает себя по лбу, смущенная собственной недогадливостью и производимым шумом, и молча кивает. Быстро проходит к двери, но неуверенно мнётся на пороге, видимо, не решаясь оставить его одного. У него же внутри всё скручивается в пульсирующий комок боли, а в голове эхом раздаётся взволнованный стук сердца Дон. Она нехотя машет ему на прощание и берётся за ручку двери. Митчелл видит это будто в замедленной съёмке, время в его голове, кажется, перестаёт существовать из-за пробудившихся инстинктов, и он почти срывается с места, желая припечатать девушку к двери и яростно впиться в беззащитную шею. И в то же время он будто прирастает к полу, когда в голове вдруг звучит «остановись», сказанное тем самым божественным голосом — и это единственное человеческое, что остаётся в нём в эту секунду. К счастью, Дон не оборачивается и закрывает за собой дверь на ключ. А через миг — или чёртову бесконечность — Митчелл срывается. Подлетает к двери и несколько раз ударяет по ней кулаком — закрыта, а искать ключ попросту не приходит в голову, переполняемую хаосом и безвременьем. На покрытии «под дерево» остаются тёмные кровавые разводы, и он бросается назад, в комнату, переворачивая стоящие на столике чашки и пепельницу, не разбирая за красной пеленой ничего вокруг. Его ярость схожа с той, какую испытывает запертый в клетке зверь, обезумевший от запаха свежего мяса, но не получивший его. Он что-то разбивает и взбешённо рычит, чувствуя, как по телу, от макушки до пят, проходит первая судорога. Его переламывает пополам, и Джон валится на пол, чтобы утонуть в накатывающих одна за другой волнах боли. ▼▲▼ Митчелл неотрывно смотрит в потолок, по вискам стекает солёная влага слёз, на лбу проступают капли холодного пота, губы искусаны в кровь — таким его и находит Браги, примчавшийся домой сразу после того, как Дон взволнованно рассказала о своём знакомстве и о приступе «мигрени». — Блядь, — непроизвольно вырывается у Андерса, как только он осознаёт, что валяющееся посреди разгромленной кухни посеревшее тело — действительно Джон. Единственным ярким пятном в этом существе оказываются окровавленные губы и подбородок, и это особенно пугает. Андерс кидается к холодильнику и достаёт оттуда бутылку с водой, хватает удачно попавшееся под руку полотенце и становится на колени рядом с Митчеллом. Тот реагирует только судорожным вздохом, и Браги это совершенно не устраивает, поэтому он тут же выливает на Джона половину содержимого. Митчелл дёргается, рывком приходя в себя, и закашливается от попавшей в носоглотку воды. Андерс неловко похлопывает его по спине, не зная, как помочь и что делать дальше. Джон предупреждает все вопросы: — Сначала отойди. — Хрена с два. Ты уже приходишь в себя и ничуть не хочешь есть. Тебя отпускает, ты контролируешь свой голод… — Помогает хуже обычного, — хрипло говорит Джон, чувствуя, как заново растрескиваются чуть поджившие ранки на губах при каждом произносимом звуке. И поясняет: — Это как ломка у наркоманов, только ещё хуже. Когда-то я сидел на героине, но это не идёт ни в какое сравнение. Браги молча всматривается в его лицо, приобретающее нормальный цвет, и прослеживает, как стекает по бледной коже капля воды, очерчивает острую скулу и подбородок, постепенно приобретая кровавый оттенок, и наконец-то срывается вниз. Он поддаётся странному желанию стереть этот болезненный красный и прикладывает к щеке Джона полотенце. Руки Андерса предательски дрожат, и Митчелл это замечает — хмурится и касается своими пальцами его, судорожно стиснувших вафельную ткань. Браги вздрагивает — такой холодной оказывается кожа Джона. — Не бойся, тебя я всё равно не трону. Сейчас отпустило, а потом я приведу себя в порядок и зароюсь в нору поглубже. Андерс растерянно отдаёт полотенце и смотрит, как Митчелл стирает с себя собственную кровь. Конечно, он бережёт свою жизнь, он всегда берёг её, ставя превыше всего. Андерс никогда не был храбрецом, предпочитая хитрость силе, да что там — он самый настоящий трус и слабак! Сколько раз он отступал, не помогал, уходил — и считал это абсолютно нормальным, ведь инстинкт самосохранения — это лучшее, что досталось человеку от предков. Но сейчас он, по-видимому, дал сбой, потому что Браги совсем не хочется соглашаться с Джоном, у которого, не смотря на внешнюю браваду, глаза побитой собаки и чёртова куча проблем. — Я испугался не тебя — а ЗА тебя. Так что никуда ты не пойдёшь. Митчелл замирает, уткнувшись лицом в полотенце, и вдруг начинает всхлипывать. Для Андерса, который не плакал с тех пор, как их бросила мать, это кажется диким и неправильным. Он неуклюже обхватывает Джона руками, и тот подаётся вперёд, утыкается макушкой в его грудь, видимо, опасаясь находиться близко к шее. Браги растерянно гладит Митчелла по мокрым спутанным волосам и думает о том, как его угораздило ввязаться во всё это, да так, что теперь и не отвяжешься. — Я так понимаю, пить донорскую кровь — не выход? — Не то, — сдавленно проговаривает Джон, явно пытаясь взять себя в руки. — Рано или поздно всё равно… — Понятно. Ладно, — Андерс тяжело вздыхает и решается на совершенно идиотскую (по собственному мнению) идею. — Ты можешь не обращать меня в вампира и не убивать, а просто… поесть? Это как доза, если такое сравнение подойдёт лучше. Митчелл вздрагивает и отстраняется, поднимая затравленный взгляд: — Ты рехнулся? — Нет. Я всё-таки бог, и вряд ли с моим телом может произойти нечто настолько странное. Тебе нужно просто вовремя остановиться. — Ты не всесилен и ничего не знаешь об этом. — Как и ты. Другого выхода я не представляю. Либо ты загрызаешь кого-то — кстати, особой проблемы я в этом не вижу, но знаю, что это больная тема для тебя — либо корчишься от боли. Я предлагаю третий вариант, потому что смогу приказать тебе остановиться. На самом деле Браги чертовски страшно от того, что он говорит и что хочет сделать, но оставлять этот вопрос повисшим воздухе и смотреть, что будет дальше, он желает ещё меньше. Держаться в стороне поздно, и что-то впервые за всю жизнь подсказывает ему, что свою сторону он уже нашёл. Митчелл кивает и отводит взгляд, малодушно соглашаясь на предложение Браги. Он выпрямляется и развязывает галстук трясущимися, как у наркомана, руками. — Будет много крови, лучше снять одежду. — Плевать, — нервно отвечает Андерс и просто срывает верхние три пуговицы на рубашке одним резким движением. — Давай. Джон придвигается совсем близко и сжимает руками его напряжённые плечи — он знает, что Браги тоже страшно, ведь его участившийся пульс раздаётся барабанным боем в ушах. Все его ощущения обостряются, он буквально слышит, как растекается столь желанная кровь по артериям, как взволнованно вдыхает воздух новая жертва, как неистово стучит его собственное сердце где-то, но уже будто не в груди. Изо всех сил он пытается продраться сквозь удушающе-красный мрак и понять, правильно ли он поступает. Нет, конечно, он поступает неправильно, вопрос должен быть совершенно другим. «Я могу по-другому?» «Кем я хочу быть?» Или: «Кем…ЧЕМ я окажусь в итоге?» «ЭТИМ?» «Нет! Нет-нет-нет-нет… Только не снова! НЕТ! НЕТ! НЕТ!!!» Митчелл вздрагивает всем телом и понимает, что кровавая пелена перед глазами редеет. — Я отказываюсь, — внятно, благодаря вдруг прояснившемуся разуму, произносит Митчелл и крепко обнимает ошалевшего Браги. Он отчётливо слышит, как пропускает удар сердце Андерса перед резким выдохом и вопросом: — Что? — Не нужно. Ты готов сделать мне по-настоящему божественный подарок, но тогда мы оба пропадём. — Ну и хрен с ним, разве это так важно? Джон истерично всхлипывает и замирает, не в силах сказать ни слова. Зато несёт Браги: — Только не плачь снова, ты похож на шизоидную бабу с ПМС. Беззвучный смех сотрясает всё его тело, и Андерс самую малость успокаивается, только неприятно покалывает в районе сердца. И он со странной отрешенностью думает о том, что точно схватил какой-нибудь микроинфаркт. — Я серьёзно, достали уже твои сопли, — возмущённо повторяет Браги и, не смотря на собственные слова, начинает успокаивающе водить ладонью по трясущейся в истерическом смехе спине. Если бы раньше кто-нибудь сказал Андерсу, что на его плече будет рыдать отказывающийся от крови вампир, а он при этом будет чувствовать что-то до жути похожее на облегчение и счастье, он бы сначала застрелил сказавшего такую ересь, а потом застрелился бы сам. ▼▲▼ Каждое их утро начинается с того, что Андерс проводит десятиминутную профилактическую беседу с Джоном, которому потом просто надоедает излучать скептицизм и сопротивляться. Божественная сила действительно помогает ему не сойти с ума и не загрызть Браги ночью, но с каждым разом действие ослабевает — на седьмой день терапии он чувствует, что испытывает ложное ощущение сытости и спокойствия всего лишь два часа вместо десяти, как было поначалу. Тем же вечером он укладывается спать на диван, не слушая никаких возражений осмелевшего после случая с его срывом Андерса. Голову наполняют сомнения и боязнь натворить непоправимое, но Джон спешно их отгоняет: когда-то он смог отказаться от крови на несколько лет, да и всего-то нужно переждать переломный момент. На потом загадывать у него не хватает ни сил, ни уверенности, которой попросту неоткуда браться. — Ещё чуть-чуть — и в ход пойдут мои наручники и кляп, — угрожающе тянет Андерс на третий день, вернувшийся домой и заставший Джона в состоянии самокопания. — Я выброшу нахер этот грёбанный диван, если ты сейчас же не встанешь и не пойдёшь в спальню. Митчелл криво улыбается и отрицательно качает головой, удивляясь непониманию Андерса. Один укус — и он, с наибольшей вероятностью, труп. — Что у тебя с лицом? Кто-то умер? — саркастично вопрошает Браги, усаживаясь на диван рядом с ним и вопросительно вскидывая брови. — Разве что те сотни человек, которых я убил, — огрызается Джон и замолкает. К горлу подкатывает привычная тошнота от воспоминаний. Серые глаза Браги вдруг вспыхивают злостью, он хватает одной рукой его за отросшие волосы и притягивает к себе, так что они оказываются лицом к лицу. — Хватит ныть, ничего уже не исправишь. И хер с ним, слышишь? Не смей сдаваться, чёртов ты придурок! Не смей!!! Всегда высокий голос срывается и почти переходит в рычание, и Джон растерянно смотрит в потемневшие разъярённые глаза, которые даже не мог представить такими. И внезапно осознаёт, что страх и голод отступают, вытесненные совсем другим чувством. Страстью, возбуждением, каким-то болезненным восхищением — он даже подумать не мог, что абсолютный эгоист и пофигист Браги может быть и таким… Уверенным и безрассудным. Чокнутым. Больным на всю голову и неожиданно сильным. Митчелл одним движением ликвидирует разделяющее их расстояние, не замечая боли от всё ещё вцепившихся в его волосы пальцев, и впивается в его губы поцелуем. Нетерпеливо оглаживает плечи, остаётся недовольным лишней тканью рубашки и начинает воевать с пуговицами, не отрываясь от просто по-блядски искусно отвечающего ему рта. В конце концов он психует оттого, что ненавистные пуговицы никак не поддаются торопливым пальцам, переходит к ремню Андерса, с которым справляется удивительно быстро, и спешно задирает его рубашку. Обводит ладонями быстро вздымающиеся и опускающиеся рёбра, задевает пальцами сосок, отчего Андерс глухо стонет прямо ему в губы, и опускает руку ниже, в мягкую поросль внизу живота. — Пошли на кровать, — шепчет Джон на одном дыхании, притираясь щекой к приятно колющейся золотистой щетине. — Думаешь, я не смогу оттрахать тебя на диване? — низко спрашивает Андерс, опаляя горячим сбившимся дыханием его ухо. — Я даже не пытался брать тебя на «слабо», — находится с ответом Митчелл и уже не слышит следующего ехидного замечания Андерса, потому что оказывается уложенным на узкий диван и лишается штанов. ▼▲▼ Наутро Джон просыпается один — Браги уже и след простыл, хоть на часах всего девять. Но его тяжелую от голода голову занимает не мысль о том, куда тот поехал в такую рань. Куда больше его волнует и удивляет то, как этой ночью он не загрыз Андерса с такой-то голодухи и с практически слетевшим самоконтролем. Но Митчелл не воспринимает это как победу, ведь знает, что худшее ещё впереди. По правде говоря, в его жизни всегда так: чем дальше — тем хуже, ведь рано или поздно отказ от крови заканчивается чудовищным срывом и очередной неудачей. Но в этот раз он не один — и это хоть на мизер, но повышает его шансы на успех. Андерс возвращается в полдень и выглядит многообещающе — одновременно задумчиво, довольно и хитро: он явно не собирается делиться информацией за «просто так». — Выкладывай уже, интриган, — вздыхает Джон после того, как Браги усаживается в кресло напротив него и подмигивает. — Даже не знаю… Что мне за это будет? Митчелл выразительно закатывает глаза и молчит, из вредности не желая играть по его правилам. — Скудноватое предложение. Ладно, ты ещё успеешь передумать. — С чего бы? — Кажется, существует способ сделать тебя просто человеком. Джон буквально подскакивает на месте, мгновенно выпрямляясь в струнку и ошарашенно вглядываясь в посерьёзневшее лицо Андерса. Он ищет лукавые смешинки в его глазах, скрытую улыбку или хоть какой-то намёк на то, что это шутка. И ничего не находит. — Издеваешься? — Нет. Мы уже проделывали такое однажды. — Мы? — Боги, — объясняет Андерс с лёгкой улыбкой, и до Джона наконец-то доходит. Что, если нечто сверхъестественное, до сих пор не укладывающееся в голове, сможет помочь с его проблемой? — Один из моих братьев настолько хотел избавиться от божественной сущности, что решился на эксперимент. Ему повезло, всё получилось так, как он хотел. — И что нужно сделать? Голос Джона звучит взволнованно, но с заметной долей скептицизма. Поверить в то, что он сможет избавиться от своего векового проклятья, от самой своей сущности всё-таки очень сложно. Он никогда не слышал о подобном. Впрочем, как и о смертных воплощениях богов — до встречи с Браги. — Для начала ты должен умереть, а затем нужно изгнать из тебя вампирскую сущность. — Я и так мёртв. — Значит, убивать не придётся, — со смешком делает вывод Андерс. — Изгоним вампира, и останется только вернуть твою витающую рядом душу. Митчелл тяжело сглатывает вязкую от волнения слюну и хмурится. Предложение Браги звучит не слишком убедительно и совсем не обнадёживает, скорее наоборот. Ему хочется уточнить, каким образом можно такое провернуть, но куда большей проблемой кажется другое, всегда его беспокоившее. — А с чего ты взял, что у меня есть душа? Андерс заметно вздрагивает, и Джон видит, как ошарашенно расширяются его глаза. Он в недоумении хлопает светлыми ресницами, растеряв всю свою уверенность и готовность действовать, а потом выдавливает из себя только одно слово: — Блядь. Митчелл замечает, как его плечи чуть опускаются, будто под непомерным грузом осознания этого, довольный блеск в глазах окончательно гаснет, а брови раздосадованно сходятся к переносице. И ничего не говорит, когда Андерс встаёт и направляется к бару, кроме: — Мне двойной. ▼▲▼ Они не успокаиваются, пока не уговаривают целую бутылку и не берут вторую. Перемещаются на пол — Джон опирается спиной о диван, а Браги просто разваливается рядом, укладывая на его колени белобрысую макушку и пьяно щурясь. Долгое время они просто молчат, прокручивая в голове их разговор и пытаясь найти решение. — Расскажи, что было с братом. Андерс хмыкает и объясняет, старательно проговаривая каждое слово: — Я не присутствовал, но информация из первых рук. Когда-то я добыл ветвь Иггдрасиля — дерева жизни из скандинавских легенд, если слышал. — Не-а, — качает головой Джон и фыркает. — Я тоже узнал в последний момент, — хихикает Андерс и продолжает. — В общем-то, на вид это обычная палка, кое-как доставленная мной из Норвегии сюда. — Откуда? Ты шутишь? — Лучше бы шутил. Но это я тебе расскажу в другой раз, а сейчас не сбивай меня с мысли. Значит, есть у нас эта священная палка, а что делать с ней — чёрт знает. Единственный человек, который меня за ней послал и понимал её суть, погиб, и… — Это кто? — перебивает Митчелл, которому просто физически сложно слушать Браги. Так и хочется уснуть под монотонный рассказ, и поэтому он задаёт вопросы, чтобы хоть как-то заставить себя сосредоточиться, а заодно получить больше информации, пользуясь моментом. Они ещё никогда не откровенничали друг с другом. — Моя мать. Джон выдаёт изумлённое «о!» и неловко проводит ладонью по его затылку, выражая сочувствие. — Не стоит соболезновать, я не слишком хорошо её знал. Так, вернулись к теме. Короче говоря, применение этой палке нашли богини, которым она давала удивительные силы: исцеление, новые физические возможности, дар провидения. Короче, они неплохо тогда надули нас, богов, но это не имело бы последствий, если бы не Тай… Митчелл слушает эту историю с всё большим интересом и жаждой подробностей, постоянно перебивает, уточняя детали, и удивляется тому, насколько невероятно звучит этот рассказ. Наверное, не вампиру стоит судить о нормальности, но всё-таки история об умерщвлённом чаем из Иггдрасиля Хёде, вылетающей из его тела божественной душе, и его возвращении к жизни уже обычным человеком — не слишком-то реалистично. Но, конечно же, Андерсу он всё равно верит. — Это всё интересно, но явно не мой случай. — Сходство есть, а это уже что-то. Оба замолкают, задумавшись каждый о своём. Джону приходит в голову, что Браги даже не представляет, насколько эти случаи разные — его брат заслужил свою награду, а вот он, пожалуй, последний человек, достойный получить желаемое. Зато Андерсу так легко судить: воскресить — и дело с концом. Что душа какая-то, которую Митчелл давно уже, должно быть, кровью чужой залил, или она сгнила ещё тогда, сто двадцать лет назад. И даже не думает спросить, почему Джон вообще хочет стать человеком, как он оказался в Новой Зеландии, чего такого было в его прошлом, что периодически заставляет просыпаться от собственного крика или пощёчины разбуженного Андерса. Его с головой накрывает волна одновременно осточертевшей и такой привычной жалости, ненависти к самому себе и глухой злобы на Браги, которому, как и всем, проще не знать всего этого, что он раздражённо спрашивает: — Тебе не интересно узнать, с кем живёшь под одной крышей? — Ммм? — Ты не знаешь обо мне ничего. Только то, что я всерьёз намеревался убить тебя и всё ещё могу это сделать. Но вместо того, чтобы послать меня куда подальше, ты готов был рискнуть своей жизнью. Ты и сейчас ей рискуешь. Думаешь о том, как выбраться из этого дерьма, да ещё вместе со мной. — И? — Я никак не могу понять. Почему? Поначалу не следует никакой вразумительной реакции, и Джон думает, что так и не услышит ответа на свой вопрос. И в то же время клянёт себя последними словами: так в открытую вывести разговор на скользкую тему и добровольно загнать самого себя в ловушку глупо с его стороны. Но он не может иначе, с удивлением понимает Митчелл: ему просто осточертело лелеять одному всю эту тьму внутри, замалчивать особо ужасающие подробности своей жизни, ненавидеть себя самого и понимать, что правда и он сам, с его прошлым, с предопределённым безрадостным будущим, на самом деле не нужны никому. Так было раньше — с Джорджем и Энни и, может быть, сейчас, но он больше не боится это признать. Джон так глубоко уходит в себя, что невольно вздрагивает, когда Андерс наконец-то говорит: — Я не знаю. Голос его звучит задумчиво и серьёзно, без привычных насмешливых или игривых нот, просто и откровенно. Митчелл перестаёт дышать. — Я не знаю о твоём прошлом только потому, что ты никогда не горел желанием о нём рассказать. Я даже не могу внятно ответить тебе, почему вообще ввязался в это дерьмо и не оставил тебя одного в нём барахтаться, хоть мои моральные принципы мне этого не запрещают. Сам знаешь, они не такие уж стойкие и многочисленные. Джон качает головой, не до конца соглашаясь с таким утверждением, но ни слова не произносит вслух. Он привык к тому, что Андерс считает себя куда худшим человеком, чем есть на самом деле. — Зато я знаю, что у тебя охерительные ноги, умелый рот и дрочишь ты именно в том темпе, который я люблю. Митчелл возмущенно фыркает, мгновенно заливаясь краской и радуясь, что из-за своего лежачего положения Андерс не может этого видеть. — Знаю, что по утрам ты всегда готов так же, как и я, что ты варишь изумительный кофе и неплохо готовишь. А ещё с тобой можно выпить даже не ради того, чтобы затащить в постель, можно поговорить на любую тему, нахамить и не получить в ответ пощёчину. И главное — ты терпишь меня таким высокомерным, заносчивым, озабоченным козлом, каким я на самом деле являюсь. Андерс делает небольшую паузу и со смешком добавляет: — Ну как, тебе хватит причин, или это недостаточно поэтично? — Я не терплю, — кое-как сладив со своим голосом и эмоциями, проговаривает Джон, чувствуя, как дрожит что-то внутри. Он и не думал когда-нибудь услышать от Андерса что-то такое, так похожее на признание в любви, только в его собственном стиле. — Ты нужен мне таким. Браги молчит, должно быть просто не зная, что сказать, а потом вдруг задаёт, кажется, совершенно посторонний вопрос: — Скажи, все вампиры жалеют о том, что они вампиры? Испытывают вину? Джон даже не пытается понять, к чему это, и не спрашивает, только, помедлив с ответом, уверенно говорит: — Не все. Большинство упивается своей силой и ни за что не захотят от неё отказаться. Они считают себя высшей ступенью развития, а испытывать жалость по отношению к еде глупо, сам понимаешь. — Вот именно! Андерс резко вскакивает на ноги, едва не потеряв равновесие из-за опьянения и разве что чудом удержав вертикальное положение. Джону приходится задрать голову вверх, чтобы увидеть его вдохновенное лицо и уверенную улыбку, когда тот говорит: — Ты не живёшь одними вампирскими инстинктами, значит, у тебя осталась человеческая душа. Митчелл удивлённо хлопает ресницами, наконец-то понимая, к чему тот вёл изначально, и думая, что Браги вполне может быть прав. Его опьянённому алкоголем и робкой надеждой разуму такие доводы кажутся вполне убедительными, настолько, что он согласно кивает и скручивает пробку со второй бутылки виски, до которой они не добрались: — За это надо выпить. — А потом ты всё-таки расскажешь мне о своём прошлом. Джон улыбается, протягивая бутылку усевшемуся рядом Андерсу, и думает о том, с чего бы ему начать. ▼▲▼ Утром похмелье их почти не мучит: у обоих слишком хорошая закалка и не такое уж безмерное количество выпитого. На секунду Митчеллу кажется, что весь вчерашний день ему попросту приснился: невероятная история про чудодейственную палку, ставшего человеком Тая, почти-признание Браги и долгий рассказ о прошлом — все это не слишком похоже на правду. Но в следующий момент он ясно понимает, что не прав. — О вампир, ставший легендой во плоти, возглавивший сопротивление Бристоля, пою я песнь твоей отваге… Андерс стоит на пороге комнаты в одном лишь полотенце, обмотанном вокруг бёдер, и вдохновенно вещает, не забывая жестикулировать. — Иди нахер. Это болезненная тема, между прочим. — А я бы не отказался от первого предложения, между прочим. — Это был посыл. А я бы от душа не отказался для начала. — Тоже мне. Ладно, я всё равно уже опаздываю. — Куда? Андерс хитро улыбается и таинственным голосом, словно выдаёт великий секрет, тянет: — Нужно заглянуть кое-куда, пока всезнающий оракул не покинул свою обитель. ▼▲▼ О том, что «оракул» — это громко сказано, ведь на одно адекватное предсказание приходится десять неудачных или припозднившихся, Браги, конечно же, не упомянул. Он также умолчал и о том, что сейчас его задача — взять в оборот Ингрид до того, как она надумает зайти в бар к Майку или поехать на сёрфинг с Олафом. Потому что сегодня она нужна ему адекватной и, желательно, с приятным довеском в виде Иггдрасиля, который вполне может быть у неё. Он решает, что эта внезапно ставшая такой важной палка и сама Ингрид должны находиться у Тая. Этот очевидный вывод он сделал, прекрасно зная, что женщина никак не хотела покидать бесплатное жилище, а у его мягкотелого братишки попросту не хватало духу её выставить. Впрочем, такие проблемы мало его занимают, и Браги с куда большим энтузиазмом думает, как незаметно надавить на Снотру и рассказать при этом как можно меньше. К счастью, дверь ему открывает именно Ингрид, которая тут же сообщает, что его братца уже нет дома, и из вежливости предлагает зайти на чашечку кофе. Андерс, к вящему её удивлению, охотно соглашается, проходя внутрь, тут же усаживаясь за кухонный столик и решив не откладывать причину своего визита в долгий ящик, произносит: — У меня к тебе серьёзный разговор, Ингрид. У женщины невольно вырывается возглас удивления, а затем она вдруг вскидывает руки в отрицающем жесте и заявляет: — Только не нужно предлагать мне очередную авантюру, Браги. Я — пас. Андерс улыбается одними лишь глазами и откидывается на спинку стула, чтобы придать своей позе более расслабленный и открытый вид. Его всегда удивляло стремление Снотры вести честную игру и её прямолинейность — черты, мало присущие богиням. — Не в этот раз. Мне просто нужна твоя помощь. — Тебе нужна моя помощь. Вот как. В её голосе легко читается недоверие, хоть она очень старается его скрыть. Браги чуть медлит, наблюдая за тем, как она достаёт две небольшие чашки, не глядя жмёт на кнопку кофеварки, и продолжает: — Мне… и одному человеку. Ты его не знаешь. Фразы почему-то получается короткими и угловатыми, совсем не в стиле уверенного в себе бога, никогда не страдавшего от косноязычия. Должно быть, сказывается напряжение — ему совсем не хочется придумывать, как прижать Ингрид, если она решит послать его на все четыре стороны. Но она не отказывает сразу, и это вселяет надежду: — Если ты будешь честен со мной, я готова тебе помочь. Но с чего ты взял, что это в моих силах? — Ты оракул и богиня мудрости. Твои знания нужны мне как никогда. Ингрид польщённо улыбается и согласно кивает головой. Через минуту она ставит две чашки кофе на стол, садится напротив Андерса, и он начинает свой рассказ, в который по возможности вносит максимум корректировок. Впрочем, отделаться полуправдой ему не удаётся: в ответ на заявление, что помощь нужна его старому другу, богиня только смеётся и заявляет, что ни за что в это не поверит. Андерсу сквозь зубы приходится признаться, что Митчелл его любовник, и Снотра удовлетворённо присвистывает, наверняка уже представляя, какой фурор может произвести данная информация. — Если ты хоть кому-то скажешь… — О, не волнуйся, малыш Браги, ты можешь доверить мне любой секрет. — Чёрта с два, — хмыкает он и переходит к главному. При слове «вампир» Ингрид едва не переворачивает чашку на бок, рискуя вылить остатки кофе, но Андерс даже не запинается, продолжая методично и подробно излагать необходимые для полной картины детали. И только отчётливо проведя параллель с тем, что проделал Тай и думают совершить они, он жестом позволяет ошалевшей богине задавать вопросы. — Ты уверен, что он драугр? После первого же вопроса ему хочется закатить глаза к потолку, но он терпеливо отвечает: — Драугр — это вампир по-скандинавски, да? При первой нашей встрече он клацал своими клыками прямо у моего лица с абсолютно чёрными глазами и очевидным намерением убить. — Ты не был укушен? — Как видишь, я вполне себе жив. Я же говорю, он пытается… — Ладно-ладно, я поняла. Вот только мне всегда казалось, что это просто байки. Андерс выразительно фыркает, давая понять, что именно и в каких выражениях думает об этой теории невероятного в их жизнях, и Снотра понятливо улыбается. — В нашей мифологии драугр — неправильно захороненный или укушенный другим таким существом человек. Я поняла, что тебя интересует, есть ли у твоего Митчелла душа, но на этот счёт есть разные мнения, а что истинно, мне пока прозреть не дано. Кстати, они обычно привязаны к местам своего захоронения и выглядят не очень: разложение, гниющая плоть… — Не разлагается он, хрена с два ты его от человека отличишь. У него есть дыхание, сердцебиение, почти нормальная температура тела, может, лишь самую малость ниже, чем нужно. Только в зеркалах не отражается. Она задумчиво постукивает кончиками пальцев по столу и неуверенно продолжает: — Чтобы избавиться от драугра существовало множество обрядов, например, отделить голову от тела и… — Это нам не подходит, — поспешно перебивает её Андерс, которого едва не передёргивает от нарисованной его живым воображением картины. — Я понимаю, но я не припоминаю случаев, чтобы их пытались оживить. Можно исследовать литературу, но шансов мало. Браги в общем-то и не ожидал, что Ингрид с ходу расскажет ему десяток способов изгнать вампира и вернуть к жизни человека, поэтому не чувствует себя особо разочарованным. Он просто решается пойти ва-банк: — Поэтому нам нужен Иггдрасиль. — Нам? — Я знаю, что он даёт тебе мудрость даже большую, чем есть у тебя сейчас, и не отрицай. Он подбирает слова очень тщательно, надеясь одновременно незаметно и точно надавить на основную слабость Снотры — катастрофическое желание быть полезной и нужной. — Если есть хоть какой-то способ сделать его человеком, то ты — и только ты — способна его узнать. Может, придётся повторить то же, что было с Таем, но сначала нужно понять, подойдёт это Митчеллу или нет. А если нет, то должен быть другой способ. Ингрид улыбается, отнюдь не польщённо, а будто своим мыслям, и задумчиво произносит: — Он тебе очень дорог. Не думала, что такое может случиться с тобой. Андерс не подтверждает её догадку ни словом, ни действием, хоть мысленно соглашается с ней — он тоже никогда не мог представить, что привяжется к кому-то настолько сильно. Слово «привязанность» ему совсем не нравится, но всё-таки выигрывает по сравнению с куда более затасканным и давно обесценившимся определением. — Иггдрасиль у меня в комнате, ведь Мишель не может хранить его в доме Майка. Думаю, я могу попытаться что-то узнать с его помощью. И мне кажется, что твоему вампиру тоже нужно при этом присутствовать. — Тогда ко мне? — Нет, Иггдрасиль должен остаться здесь — не хочу рисковать, сам знаешь, какова Мишель в гневе. — Будь по-твоему. Я сейчас вызову ему такси и всё устрою. ▼▲▼ Митчелл входит в чужой дом, опасливо озираясь и чувствуя, как взволнованно колотится сердце. Андерс почти сразу покидает его, чтобы позвать Ингрид, и Джон никак не может решить, куда ему стать и как себя вести. Не знает до тех пор, пока взгляд его не останавливается на палке, абсолютно неуместной на кухонном столе. Джон подходит ближе и вдруг понимает, что это тот самый Иггдрасиль, чья сила может снова сделать его человеком. И эта невероятная, фантастическая штука выглядит как самая обычная палка — это кажется Митчеллу несправедливым и едва ли не кощунственным, потому что у него самого одна лишь мысль о том, на что она способна, вызывает неожиданный трепет. Он, сам того не замечая, протягивает к Иггдрасилю руку, чуть подрагивающими пальцами оглаживая молодую и как будто всё ещё живую кору, невольно жалея, что эту ветвь срезали. — Митчелл? Ты… Джон оборачивается, не понимая, почему Андерс и незнакомка застыли с одинаково ошалевшими лицами на пороге комнаты. — Что? — Ты светишься золотистым сиянием, — будто сам не веря в то, что говорит, сообщает тот, и Митчелл с удивлением смотрит на вторую руку, от которой и правда исходит мягкая желтая аура. Растерявшись, он отдёргивает ладонь от ветви Иггдрасиля и пятится, наблюдая, как постепенно свечение тускнеет и пропадает вовсе. Андерс тут же подлетает к нему с изощрёнными ругательствами и взволнованно его ощупывает, пока не убеждается, что с Джоном ничего страшного не произошло. По крайней мере, он сам этого совсем не чувствует. — Иггдрасиль обычно не реагирует на мужчин, — прерывает поток брани женщина, подходя чуть ближе. — Я Снотра — богиня мудрости и оракул по совместительству. — Джон Митчелл, — представляется он, стараясь не обращать внимания на недовольный взгляд Андерса, который перенервничал из-за допущенной неосторожности. — Теперь я понимаю тебя, Браги. Тут бы и святой не устоял, — заявляет женщина, подмигивая Джону. — А я не просил тебя об экспертных оценках. Может, объяснишь, что это значит? Ингрид неопределённо пожимает плечами и обращается к Митчеллу: — Ты что-то почувствовал? — Если бы вы меня не окликнули, я бы даже не заметил ничего необычного, — осторожно говорит Джон, чувствуя неясную вину за то, что не может сообщить ничего обнадёживающего. Браги молча подходит к столу и берёт ветвь в руки. Все трое на полминуты замолкают и едва ли не задерживают дыхание, но ничего не происходит. — Палка как палка, — комментирует Андерс и протягивает её Ингрид. — Пора и тебе её подержать. — Думаешь? Ох, я каждый раз так волнуюсь! Ингрид едва ли не хлопает в ладоши от возбуждения, но всё равно заметно, что она просто пытается совладать с собой. Она опасливо берёт в руки ветвь, и как только её пальцы смыкаются в кольцо — Митчелл отчётливо это видит — словно переходит в иной мир. Её взор устремляется в пустоту, сосредоточенный и знающий, кажется, ответы на все вопросы Вселенной, а губы богини размыкаются. Потом они начинают двигаться — сперва бесшумно, а затем голос набирает силу, и мужчины отчётливо слышат каждое произнесённое звучным речитативом слово. Но ни Джон, ни Андерс не знают этого наречия, очевидно, языка Древней Скандинавии, и узнают лишь два слова — «драугр» и «Иггдрасиль». — Надеюсь, она сможет это перевести, — шепчет Андерс. — Оно уже будто часть меня самого, — невпопад отвечает Джон, в голове которого действительно непрестанно звучит каждое слово, произносимое его собственным голосом, а не принадлежащее Ингрид. На секунду она умолкает, плотно закрыв глаза и, судя по побелевшим пальцам, ещё сильнее вцепившись в Иггдрасиль. А затем начинает скороговоркой тараторить другой набор слов, совершенно аритмично, глотая окончания, будто боясь забыть или не успеть. Теперь место в его голове занимает однородный шум, и Митчелл всматривается в лицо богини, напряжённо и чуточку зачарованно — поток резких, незнакомых и в то же время удивительно родственных самому его существу слов уносит его в какой-то иной мир. — У неё кровь, — словно сквозь слой ваты доносится до него растерянный голос Андерса. Только тогда Джон замечает красные дорожки, расчертившие от носа к подбородку её лицо. — Нужно прекращать. Не хватало ещё закапывать потом труп! Андерс подлетает к Ингрид так же, как совсем недавно к самому Митчеллу, и крепко хватает её за плечи, хорошенько встряхивая и зовя по имени. Джон же остаётся на месте, отстранённо прослеживая, как капля крови стекает по губам женщины, её подбородку, а после замирает на самом кончике и срывается вниз, разбиваясь об пол и становясь всего лишь красным пятном. Он тяжело сглатывает и не может отвести глаз. — Ингрид, немедленно отпусти эту чёртову палку. Разожми пальцы, медленно, аккуратно… вот так, умница. Ветвь он откладывает в сторону и немедленно подхватывает Снотру, которая буквально падает с ног. Андерс осторожно усаживает дрожащую женщину на стул и говорит Джону, чтобы тот принёс аптечку. Когда никакого ответа и реакции не следует, он оборачивается и видит застывшего на месте Митчелла с бездумным выражением лица и взглядом в пол. — Митчелл!!! Тот вздрагивает и наконец-то поднимает на него глаза, смотрит растерянно и испуганно. — Аптечка должна быть в ванной. Быстро! На негнущихся ногах Джон покидает комнату и наугад открывает все двери, пока не оказывается в ванной комнате. В верхнем ящике низкого шкафчика он находит аптечку и всё так же на автомате возвращается на кухню, где Ингрид уже почти пришла в себя. У него же в голове крутится только одно: «Я всё ещё чувствую этот голод». ▼▲▼ — Пожалуйста, скажи, что ты помнишь предсказание, — едва ли не умоляюще просит Андерс, протягивая Ингрид стакан с виски. Та осипшим голосом его благодарит и отпивает половину, даже не поморщившись. Митчелл отстранённо думает, что боги просто не воспринимают напитки без градуса. — Помню. Джон напрягается всем телом и сжимает кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу ладоней, концентрируется на том, что сейчас прозвучит. — Девять десятков голодных лун полудраугра получеловека, станут избавлением и наказанием. Андерс нетерпеливо спрашивает: — Что это значит? — Я не уверена, что понимаю верно. Митчелл? Он растерянно переводит взгляд от Ингрид к Андерсу и обратно. Смысл предсказания ему не понятен от слова совсем. Он чувствует, как внутри разжигается разочарование и апатия: конечно, Джон ожидал чего-то более конкретного и обнадёживающего, чем это. — Почему девяносто? Каких лун? — Скорее всего, полнолуний. — Голодных — значит без крови? — спрашивает Браги, получая в ответ удивлённый взгляд Джона. — Полудраугр, получеловек… — Это ведь обо мне? — догадывается Митчелл. — Но почему «полу»? — К сожалению, эта часть пророчества очень темна, — глубокомысленно изрекает Снотра. — Но мне кажется… мне кажется, что в тот момент, когда ты прикоснулся к ветви, Иггдрасиль признал, что твое желание достойно исполнения. И указал путь к тому, как этого достичь… Нет, здесь все слишком туманно и неясно. Давайте примем это как данность и поговорим о другом. Они, не поняв ни слова из вышесказанного, покорно соглашаются. Снотра наконец-то озвучивает своё толкование, и картинка начинает проясняться. ▼▲▼ Они едут домой в абсолютном молчании, попросту не зная, какие слова могут быть уместными. Считать то, что они узнали, абсолютной победой или полным поражением нельзя, но и радости ни один из них не чувствует. Андерс может судить по себе и прекрасно видит это в раздражённом Митчелле, который, ничего не говоря, уселся не рядом, а назад и понуро уткнулся лбом в спинку водительского сидения. Объяснение девяноста полнолуниям, которые, по их предположению, Джон должен провести без крови, дала им простая арифметика. Всего Митчеллу сто двадцать лет, из них двадцать три он был человеком и чуть больше шести (в сумме) прожил в отказе от вампирской сущности — разница даёт это таинственное число девяносто. Так же просто они вычислили, что это около семи лет. Вот только, по словам Джона, больше трёх подряд продержаться ему не удавалось. Для самого Браги семь лет — слишком долгий срок для того, чтобы быть уверенным в любых отношениях. Не факт, что они не осточертеют друг другу через год. Непросто представить и то, как сможет Митчелл продержаться всё это время и не сорваться. От того, насколько приземлённо и эгоистично он мыслит, Андерсу становится противно, а ведь раньше он даже не задумался бы об этом. Что-то в его голове едва заметно, но изменилось, и пока он не знает, как к этому относиться. Поэтому заставляет себя думать о другом. Возможность того, что Ингрид в чём-то ошиблась или они расшифровали неверно, не исключается, и это тоже заставляет сомневаться. Об Иггдрассиле, который якобы даровал Митчеллу не то душу, не то возможность стать человеком, лучше вообще не вспоминать. Потому что даже Ингрид признала, что это совсем неясно и туманно. Потому что поверить в такую чушь, отбросить всякие сомнения и наивно ждать непонятно чего — чистое безумие. Джон наверняка это понимает. И это будет только подрывать его уверенность и силу воли, тем более с его склонностью к рефлексии. «Избавление и наказание». Андерс догадывается, что значит отказ от крови для вампира на такой длительный период, ведь перед глазами всё ещё четко, как будто это было вчера, встаёт картинка с окровавленным, потерявшим сознание Митчеллом. Браги закусывает щёку изнутри, пытаясь унять неуместное желание выговориться или хоть как-то разрядить ситуацию. Он пытается сосредоточиться на дороге, и у него это почти получается: мельком взглянуть в зеркало заднего вида, включить поворотник, пропустить машину с главной улицы и повернуть… Чувство, что он упустил что-то важное, вдруг захватывает его целиком. Какая-то догадка настойчиво бьётся в голове, но никак не может оформиться в полноценную мысль, и Андерс недовольно хмурится. Он упускает из виду нечто очевидное, то, находится прямо у него перед носом. Жаль только, думает Браги, дальше собственного длинного носа я частенько ничего не замечаю. Он задумчиво смотрит в зеркало заднего вида на будто преследующий их всё это время синий форд и начинает подозревать. Правда, на следующей же развилке тот поворачивает в другую сторону, и Андерс хмурится ещё больше. Рассматривает в зеркале заднее сидение и Джона, лица которого не видно за креслом и растрёпанными волосами, послужившими ещё одной защитой от внешнего вмешательства. Уныние так и читается во всей его позе, и в принципе это понятно, но… Понимание настигает Браги внезапно и сравнить это можно разве что с ударом по голове увесистым кирпичом. Он резко прижимает машину к обочине, благо движение позволяет, и останавливается. Джон немедленно вскидывается и обалдело смотрит на Андерса. — Ты что, уснул за рулём?! Браги молчит, неотрывно глядя на отражение, которое совершенно точно есть, хотя его и не должно быть. Джон смотрит туда же, куда и он, сталкивается с Андерсом взглядом в зеркале, отчего тот вздрагивает, и замечает: — Сзади ничего нет. Браги молча регулирует зеркало так, чтобы Митчелл смог увидеть себя самого, и оборачивается, желая во всех деталях запечатлеть выражение его лица в своей памяти. И тот полностью оправдывает ожидания: таращится, словно привидение увидел, и попросту забывает закрыть рот. — Ну как, нравишься себе? Джон отрывает наконец-то взгляд от отражения и смотрит на Браги с неуверенной улыбкой и ошалевшими глазами: — Это я? — Ты. — Надо подстричься. — Только не слишком коротко. Выдержав короткую паузу, он нерешительно спрашивает: — Выходит, душа у меня была? Андерс хмыкает, удивляясь наивности и бессмысленности такого вопроса, но в этом весь Митчелл. Не совсем человек, проживший больше века и прошедший через море дерьма и боли, но так и не научившийся мыслить, не разделяя всё на чёрное и белое. — Была и есть. Тебе полегчало? Митчелл кивает и, глядя на Браги с невыразимой надеждой, будто вся его жизнь зависит от того, что он услышит, спрашивает: — Значит, когда-нибудь я и правда смогу… стать человеком? — Станешь, — уверяет его Андерс, с удивлением осознавая, что и сам в это верит как никогда.