По стопам флэшмоба. P.1.

- Вакариан, прекрати быть таким ребёнком и наконец усядься на свою пятую точку! - не выдержала Шепард, продолжая наматывать круги за турианцем, который и не собирался останавливаться и тем более садиться, пока его коммандер пребывала в таком возбуждённом и нервном состоянии. - Шепард, я сам могу управиться с бинтами, не волнуйся ты так, - сбивчиво забормотал Гаррус, пока не оказался вплотную рядом с коммандером, которая с недовольным видом смотрела на него, сложив руки на груди и перебирая пальцами. - Сядь! - наконец рявкнула она турианцу, чуть ли не уложив того на пол. Продолжая ворчать что-то вроде "к Чаквас ты не ходишь, за своим состоянием не следишь, что мне ещё остается делать, синий одуванчик ты наш", Шепард начала разматывать бинты, обнажая свежие шрамы. Внимательно их осмотрев, она удовлетворённо кивнула и откинула бинты в сторону, когда Вакариан потянулся за ними. - Вот теперь можешь красоваться перед дамами, - усмехнулась женщина и села напротив турианца, внимательно его рассматривая. И впервые она сделала то, чего не осмеливалась делать с того самого счастливо-злополучнейшего дня, когда Вакариан чуть не лишился доброй половины лица (дилемма, как же правильно называть эту часть тела турианцев, продолжалась так долго, что под конец весь Ко Нормандии плюнули на эту условность). Она прикоснулась к его шрамам. Не делала она этого не столько из-за страха или сожаления, сколько из уважения и даже восхищения самим Гаррусом, который несмотря на болезненные ощущения, продолжал выкладываться по полной и нисколько не жаловался, по крайней мере не при ком-либо. Боль от заживающих шрамов она знала не понаслышке, её собственные, неестественно красные, порой неприятно саднили, и хоть со временем боль перестала быть адской, она всё же ощущалась. Многочисленное количество раз её пытались убедить сделать операцию, чтобы убрать шрамы, но то ли из солидарности к Вакариану, то ли из-за собственного упрямства она всякий раз отказывалась, хотя раньше чуть ли не молила об этой процедуре. Гарруса же от прикосновений к шрамам Шепард останавливало сочувствие, смешанное с субординативным уважением к вышестоящему. Даже их близкие дружеские отношения не стирали это отношение к коммандеру. И потому касаться шрамов когтем, который не скрывала перчатка, казалось чуть ли не сном или наваждением. Касался осторожно, но ощутимо; как шипы любимых цветов. Порой он сравнивал их двоих друг с другом; не только из-за шрамов, но из-за прошлого, отношений с окружающими, семьи, которую они оба чуть не потеряли. Из-за Нормандии, которая стала их семьёй новой, их подвижным домом, боевой подругой, секретным убежищем. Шрамы оголяли не только кожный покров, но и самого их обладателя, выставляли напоказ его состояние, которое оба скрывали от всех, надевая маску чуть ли не безразличия. Но как раз поэтому каждый из них прекрасно понимал, что переживает другой, пока пальцы и когти касались чувствительных краёв плоти. Они ценили понимание и без слов заключали договор о взаимном молчании.