Ранним утром.

Все сжимается, скатывается в комок, затягивается в узел, когда ты заходишь в мою идеально-белую комнату. На самом-то деле, она отнюдь не абсолютно чиста, но в ней белый потолок и белое постельное белье, и этого достаточно. Ты предсказуемо-суетливо комкаешь в руках записку с моим недавно - всего-то час назад - изменившимся почерком. Хотя, я не знаю, который час. И день. И что я тут делаю. Я даже не знаю, нравится ли мне все это. И на что я хотел бы и смог бы это променять. Смотри, мой почерк превращается в прерывающуюся строчку кардиограммы. Мои строки - линии биения моего пульса, чирканье на бумаге - следы от шагающих - четко, размеренно, стуча каблуками остроносых черных туфель по клеткам - мыслей. Мои мысли ходят как ты - вторгаясь - после молитв и непрошено. Мои мысли либо твои, либо подражание кому-то - жалкое, но, хотя бы, ни на что не претендующее. Мои мысли запачкали чернильными следами идеально-белую комнату. Я толкаю тебя на постель, и ты приземляешься на покрывало, и это банально до ужаса, потому что мы оба знаем, что будет дальше. Знаешь, я бы давно перестал спать с тобой, если бы сейчас не чувствовал, что пытаюсь целовать тебя во время полета в бездну, бесконечного или завершающегося через минуту - этого я понять никогда не мог. Я бы перестал спать с тобой, если бы во время всего творящегося в спальне, ты не выплескивал на меня зеленое, плещущееся в глазах море. Если бы не прислонялся шершавой от утренней небритости щекой к моему плечу после. Если бы я точно мог знать, что это в последний раз. Я собираюсь пачкать с тобой идеально-белую простынь. Я собираюсь запачкать вместе с тобой абсолютно-белый мир. Белое - это хорошо и правильно, белое - это так, как должно быть. Мы погружаемся в неправильность и грязь все дальше, и ты остаешься для меня самым святым человеком на свете, потому что я почти разучился молиться. У тебя в глазах плавится стекло и стекает по щекам, когда-то я подумал, что вижу мир через твою растрепавшуюся челку. Мне никогда не нравились светлые волосы. Мне никогда не нравились такие, как ты. Я люблю слишком много всего сразу. Я люблю двух неизвестных писателей. Я люблю музыкантов, балующихся коксом и героином. Я люблю "Where did you sleep last night", я почти готов слушать ее вечно. Как ты до сих пор терпишь, что среди всего этого хлама я люблю еще и тебя? Я почти уверен, что в прошлой жизни ты был писателем-гомосексуалистом, и я тогда пропал раз и навсегда, болезненно в тебя влюбившись. В этой жизни я не снимаю очков с близоруких глаз, не целую их, пока ты пытаешься проморгаться. В этой жизни это твое кредо, твой символ веры в меня. Я почти всерьез размышляю о такой штуке, как продажа души, потому что десять лет с тобой - это очень и очень много. Я всегда почти всерьез размышляю над смехотворными глупостями и чертовски важными вещами. Я никогда никому не расскажу обо всем этом. Моя мать никогда не узнает о том, кем я стал, потому что она всегда мечтала о противоположном, и это убило бы ее. Я ношу число "13" на груди. На твоей нет абсолютно ничего. Ты никогда не фетишировал на мою подвеску. И никогда не будешь. Ты больше никогда не будешь плакать оттого, что тебе хорошо и плохо одновременно. Теперь хорошо и плохо будет только мне. На мгновение возникает шальная мысль броситься в утро, я хочу цитировать тебе Маяковского, я хочу делать это много ночей подряд, я хочу переводить тебе его на твой понятный язык, я очень хочу броситься через окно в сияющее утро. И я бросаю подвеску на стол. Эта комната - в последнем домике на окраине воображаемой, непонятно когда придуманной Вселенной. На ее двери можно выцарапать "The End", потому что, приходя сюда снова и снова, я когда-нибудь выйду и растворюсь в вечном моменте раннего утра. Я растворюсь, а ты останешься здесь, в ворохе белых простыней, и я не увижу, как из твоих глаз потихоньку выплакивается и все никак не может выплакаться дрожащее зеленое море.