Ты показал мне новый мир

Лишь лунный луч коснулся цифры три на старой дворовой башне, раздался тяжелый колокольный звон, исходящий от церкви имени Первоздателя. Вороны, словно от выстрела ружья, сорвались с деревьев в небо с пронзительным карканьем. Как сейчас помню, было холодно, мелко накрапывал небольшой дождь, клубы пара срывали последнее дыхание. Нам было страшно, адреналин бил в голову, в которой была лишь одна мысль. И эта ночь скрыла наш побег. Есенин – Вставайте, грешные души. Воздайте же благодать свою в молитвах Первоздателю за его милосердие,– читал в рупор ежеутреннюю проповедь ректор Драйзер. Пять утра – подъём, подготовка к утренней службе, которая начиналась через час, с девяти до четырёх – занятия, в шесть – вечерняя служба, и так изо дня в день, лишь с небольшими перерывами на трапезы. Мы были обязаны подчиняться, ведь все мы тут сироты, мы ничего не имеем, нас содержит город, а своей службой мы, можно сказать, расплачиваемся за кров и хлеб. Мы никогда не бываем за пределами нашего детского дома, словно заключенные. Я никогда не понимал, почему к нам так относятся и в чём мы провинились. Нас здесь оставалось уже не так много: кого-то всё-таки забирали в семью, кого-то покупали как котёнка не ясно для каких целей, кого-то выгоняли буквально на улицу за непослушание, ну а кто-то умирал. Здесь частенько кто-то умирает от болезни, или же просто умирает при странных обстоятельствах, по крайней мере, так нам говорят. Мы с братом омеги, близнецы, хотя на самом деле мы сильно различаемся и по внешности, и по характеру. Бальзак на полголовы выше меня, длинноволосый брюнет с апатичным взглядом голубых глаз, необщительный, на людях даже немного агрессивный, а на самом деле – очень добрый и отзывчивый. Ещё он очень любил читать в одиночестве, сидя в далеком углу. Ну а я голубоглазый блондин, простодушный, скрывающий свои страдания под маской лёгкой улыбки. Мне всегда было интересно, кто же из нас больше похож на маму, а кто на папу, но мы никогда не видели наших родителей, ничего о них не знаем, и поэтому остаётся лишь мечтать. – Есенин, вставай, аморальное существо, – крик ректора отдавался безжалостным звоном в барабанных перепонках, – Ты должен быть благодарным, подчиняться, ты должен думать лишь о том, как услужить Первоздателю. Твоя леность будет караться. Любил ли я Драйзера? Конечно, нет. Он всегда недолюбливал омежек, хотя сам являлся альфой, а меня с братом он просто ненавидел. За малейшую погрешность, непослушание нас всегда жестоко наказывали. По его словам, свои грехи мы смоем лишь страданиями. Лично я считал его сумасшедшим шизофреником, фанатиком своей должности. Скорее всего, он уже давно занимает эту должность, так как волосы, убранные в хвост, изрядно поседели, красное облачение монаха выцвело, а нагрудный крест лишь тускло поблёскивал на солнце. Нам всегда говорят здесь о милосердии, но что это на самом деле, я никогда не видел. В этих стенах всё против нас. Я не стал даже пытаться говорить этому сатрапу о грядущей в скором времени течке, ибо это было совершенно бессмысленно. В прошлый раз я был поставлен на службе в центре зала в кругу альф и пел главную партию, и видимо это получалось достаточно плохо. Ректор посчитал, что я, аморальный урод, хочу увильнуть от оказанной мне чести и лишь симулирую. Стоя в том кругу, я не знал, что мне делать, ведь это была моя первая течка, и запах альф будил во мне страсть. Наказание было жестоким, даже для Драйзера. Этот святоша спустил на меня альф, мол, если я так выгибаюсь в демоническом порыве, он удовлетворит моё желание. Я никогда не умел быстро бегать, поэтому меня уже скоро зажали в углу и занялись «изгнанием демона». Было очень больно. Балю тоже досталось, за то, что пытался мне помочь, но его только побили. Я отработал за двоих. В лазарете меня даже не осмотрели после всего этого – не заслужил. С того раза меня и брата стали частенько бить. Тогда мы поняли, пора бежать отсюда, хотя и некуда было. Мы не знали, где лучше, где хуже, но мы приняли решение.