Леди Мерлин

      Каким бы весёлым ни выдался день, а смех тоже нужно принимать в ограниченных дозах, а особенно, если этот смех слегка злорадный. Именно осознание этой нехитрой истины и помогло рыцарям найти в себе остатки такта и подумать о чувствах Мерлина. Хотя утешительные похлопывания по плечу и выглядели весьма неуклюже в этой ситуации, но на большее эти неотёсанные грубияны были не способны. Тем не менее, уже через некоторое время Мерлин и сам начал удивляться тому, как легко и быстро он опустился до такой истинно бабской низости как слёзы.       Вторым шагом к решению проблемы (сразу после её осознания именно как «проблемы») стало выяснение всех обстоятельств происшествия. Но если до этого и казалось, что Мерлина удалось успокоить, то как только ему пришлось пересказывать все подробности его короткого, но очень героичного приключения, его снова начали душить слёзы, и он, жутко заикаясь, едва ли смог всё внятно объяснить, не забывая, тем не менее, умело врать и переиначивать неудобные для него эпизоды.       Так, посидев в долгом молчании и поразмыслив, Артур (а был он в этой компании, как ни странно, самым здравомыслящим представителем) пришёл к выводу, что о том, чтобы догнать обидчиков, можно было даже не думать. Следовательно, выход оставался один: спросить совета у того, кто в этом тонком деле уж точно разбирается, и тем временем не дать бедняге Мерлину сойти с ума.       С невероятной уверенностью на лице Артур заявил, что проблема эта просто пустяковая, и решить её – проще пареной репы. Естественно сам он так далеко не считал, но то облегчение, что отразилось на лице его слуги, говорило о том, что хотя бы половину своего задания Артур начал выполнять вполне успешно. Конечно, он не стал обещать Мерлину, что вернёт ему прежний облик уже через неделю, но в душе понимал, что сделать это нужно в кратчайшие сроки, иначе случиться что-нибудь непоправимое, он это просто чувствовал.       А тем временем все мысли короля устремились к тому единственному человеку, на которого он возлагал все надежды. Он понимал, конечно, что лучше бы поскорее устремить к нему ещё и тело, не забыв прихватить и слегка преобразовавшуюся жертву. Но, садясь на лошадь, он позволил себе неосторожность улыбнуться при мысли о выражении лица Гаюса, когда тот увидит своего подопечного в таком виде, и улыбку эту заметил Мерлин, лицо которого исказила удивительная гримаса, которой раньше Артур не мог наблюдать. Эта эмоция была так не типична для его прежнего лица, в то время как на этом она смотрелась на удивление ярко и до дрожи пугающе.       А тем временем рыцари внезапно вспомнили, что изначальной целью их похода была охота, которая закончилась для них абсолютно безрезультатно. Возвращаться с пустыми руками было поначалу как-то неловко, но возвращаться всё-таки надо было, и то как можно быстрее. Но, глядя на Мерлина, они понимали, что он – более чем уважительная причина их провала.       По пути через лес всем наконец представилась прекрасная возможность получше разглядеть «урон», причинённый, по всей видимости, весьма неопытным желторотым магом. В росте Мерлин, кажется, не потерял, по крайней мере, так это выглядело, когда он сидел в седле. В весе он скорее всего тоже не убавил как впрочем и не прибавил, хотя бёдра его стали на порядок шире, что компенсировалось, однако, более узкими плечами и особенно талией. Но более всего приковывали взгляд его изменившиеся руки, а если быть точнее – кисти. Как раз эта часть его тела и стала значительно меньше и тоньше. Конечно, его руки всегда были такими белыми и не по-деревенски изящными, но рыцари заметили это только сейчас, когда они, более женственные, так по-мужски уверенно держали поводья, что это выглядело неестественно. Единственной деталью, что всё же ускользнула от их любопытных взоров, но которая, не смотря на это, доставляла Мерлину колоссальный дискомфорт, были его уменьшенные ступни, с которых так и норовили слететь башмаки.

***

      Когда сорванцу Семюэлю уже было 12, он успел осознать свою непохожесть на всех остальных детей его поселения. Его мама, скорее всего, тоже смогла рассмотреть в нём некоторые странности, но говорить о них вслух она не решалась. Однако то, что она видит в нём нечто необычное, то, что другие ещё не смогли увидеть, Семюель понимал по часто настороженным взглядам, что она бросала на него, по чрезмерной опеке, которую она начала проявлять к нему в последнее время, и по постоянным просьбам вести себя осторожно, как бы намекающими на некую опасность, известную только им двоим.       Поначалу, Семюэль был рад осознанию своей уникальности, и считал, что у него есть определённое преимущество над сверстниками, однако очень скоро он узнал о пугающих последствиях, к которым могут привести его скрытые таланты.       Магия никогда не была в почёте, и в 12 лет Семюэлю хватало ума скрывать её от посторонних. Но бывали моменты, когда это становилось просто невыносимо, когда остро хотелось указать кому-то на его место. Так и случилось однажды.       Мальчик Боб никогда не нравился Семюэлю и не только потому, что само это имя звучало для него как-то мерзко. Одно лишь сочетание звуков в слове Боб как-то естественно вызывало ассоциации с большим пузом, которым обладал носитель этого имени. Когда он ходил, походка его казалась быстрой и прыгающей, не смотря на его немалый вес, а пузо его, при этом, всё время подпрыгивая, очень часто заставляло жидкость в нём булькать с характерными звуками, напоминающими что-то вроде «боб-боб-боб».       Именно по этим характерным звукам можно было определить приближение Боба, что ни к чему хорошему никогда не приводило. В том возрасте, в котором находился Боб, соблюдая субординацию при общении со взрослыми, ребёнок отчаянно стремиться отыграться за это на ком-то ещё. А так, как Бобу в этом сопутствовали его физические возможности, он делал это часто и охотно, и чем слабее жертва, тем лучше. Будучи оскорбляемый дома за свой непомерно большой вес, подрастающий хулиган приобрёл привычку искать недостатки в других, за которые тех можно оскорблять не менее обидно. Именно так Семюэль и стал «девчонкой» из-за своей худобы и длинных волос. Но Боб не любил смеяться в одиночку. Он предпочитал находиться посреди аплодирующей публики в образе эдакого гладиатора, повергающего, пусть и не льва, но хотя бы хромую шавку. В таком воображаемом образе он казался себе не таким ущербным, и его смех, на фоне смеха остальных, звучал как победный клич.       Но в один прекрасный день Боб зашёл далеко. Никто так и не узнал, что случилось тогда между ним и Семюэлем в безлюдном лесу, но вместо Боба домой в его одежде вернулась пухлая девочка, уверяющая, что она и есть Боб. Во многом его черты всё же сохранились, и родителям, хоть и с трудом, пришлось признать в ней своего сына. Как всё произошло Боб в подробностях докладывать не стал, однако имя того, кто стал причиной его неожиданного метаморфоза он назвал в первую очередь, истерично призывая его найти, наказать и заставить вернуть самого Боба в прежнее состояние. Однако после инцидента Семюэль домой так и не вернулся. С этого момента и началось его нелёгкое путешествие.