Пенсне и те, кто бросил камень

Пятнистые от солнца выжженные поля сменялись шелестящей на весеннем тепле зеленью, золотые лучи, пробиваясь сквозь стекло, липли к мутным разводам. Ветер врывался в салон автобуса через открытый люк на его крыше, трепал страницы книг и журналов, взъерошивал волосы, гнул верхушки саженцев, которые пожилые женщины везли в свои огороды и сады. На задних сиденьях в конце салона расположилась семейная пара: Андрей Савельевич, мужчина лет сорока, среднего телосложения, в серо-коричневом костюме и с крупной лысиной, покрывавшей его голову, и Авдотья Алексеевна, крупная женщина того же возраста, блондинка с малиновым от помады ртом. Женщина эта то и дело доставала зеленые яблоки из своей массивной клеенчатой сумки, сочно пережевывала их и щурила от кислоты свои ярко-синие глаза. Иногда она пихала мужа в бок и что-то говорила ему в ухо, видимо, стараясь говорить потише, но это у нее получалось не очень. Поэтому муж вздрагивал каждый раз, когда ее голос срывался на привычные высокие ноты, и оглядывался по сторонам, как бы говоря всем своим видом: "Извиняюсь, извиняюсь". Андрею Савельевичу и правда было неловко в общественном транспорте, главным образом потому, что его жена привлекала к ним внимание своим голосом и яркой цветастой блузой. Ему хотелось побыстрее добраться до того места, куда они и направлялись - до О., поселка городского типа. В О. их пригласила тетка Авдотьи, шестидесятилетняя вдова Прасковья Дмитриевна, имеющая собственный частный дом и три сотки под огород. Собирались в путь основательно - обшарив за два дня лучшие продуктовые магазины города В., набили свежепахнущей едой три тряпичные сумки,которые и вручили Андрею Савельевичу. Но и Авдотья Алексеевна не осталась налегке: в вышеупомянутую клеенчатую суму она запихнула четыре килограмма яблок, банку соленых огурцов и две бутылки "горькой". В последний момент к ним присоединился в добровольно-принудительном порядке третий спутник - племянница Авдотьи Алексеевной и Андрея Савельевича. Поставив ее перед фактом, что они втроем едут к родственнице погостить, на все слабые протесты со стороны племянницы Авдотья с видом знатока отвечала: "Нечего в этих ваших интернетах весь день сидеть, на воздухе свежем хоть побываешь". И в ее словах был смысл, поэтому Василиса нехотя согласилась с тем, что бывать на воздухе чаще ей бы не помешало. И вот в назначенный день, нагрузив мужа едой, а племянницу полезными советами, Авдотья Алексеевна "командовала парадом", сверяя извлеченное из кошелька расписание автобусов, начерканное на листке, с положением стрелок на циферблате своих позолоченных часов. - Быстрее давайте, персонально вас ждать никто не будет, - восклицала она, когда троица делала пересадку на нужный автобус, прямиком идущий до центра О. - Вася, под ноги гляди, сдались тебе эти глупые птицы! В конечном счете, благодаря усилиям Авдотьи Алексеевной, в автобус они сели первыми. - Бушь? - она протянула впереди сидящей Василисе яблоко. Та помотала головой и отвернулась к окошку. Городские пейзажи плавно переходили в россыпи частных домов, в зеркальные поверхности рек. Выжженное сменялось живым, дышать становилось легче. Неумолимо накатывало чувство светлой печали и легкой грусти, которому суждено было быть прерванным все тем же громким голосом тетки: - Выгружаемся, быстрее! Быстрее! - скомандовала она, как только автобус остановился в центре поселка. Поселок был небольшим - от одного его конца до другого можно было дойти часа за полтора. Центр был набит магазинами с провизией, ларьками со всякой мелочевкой, а посреди него стояло обшарпанное здание местного руководства, над которым развевался герб города В. Далее был мост, соединяющий две части города - торговую и жилую. Уже шагая по нему и толкая мужа вперед, Авдотья восклицала: - Что творят! Совсем мост распустили! Хоть бы для приличия починили! Ее замечания имели право на существование: мост действительно был не в лучшем состоянии. Перила покосились, доски местами отставали, местами вообще отсутствовали, из некоторых торчали ржавые гвозди. За один такой, замечтавшись, запнулась Василиса и чуть было не упала - вовремя успела схватиться за поручень. - Под ноги смотри, сколько повторять еще! - прокричала ей ушедшая вперед Авдотья, от которой ничто не могло скрыться. Солнце уже было высоко, когда путники подошли к темному дому на небольшой лужайке. На крыльце их встречала Прасковья Дмитриевна, высокая плотная женщина в синем платье и с белым платком на плечах. -Здравствуйте, здравствуйте, - она расцеловала пришедших, глянула на их сумки и охнула. - Зачем же вы тащили из города столько-то? У нас тут и своего полно, дефицитом не страдаем! - Добра много не бывает, - весело отвечала ей Авдотья и, подмигнув, добавила: - а водочка-то какая! Вы сроду такой не пробовали, Прасковья Дмитриевна. - Вы нашу тоже уж забыли, наверное, - ответила женщина, забирая сумку у Андрея Савельевича и направляясь в дом. - Ну ничего, вспомним, вспомним! - Хорошо тут у вас! - оглядываясь улыбнулась Авдотья Алексеевна, зайдя в комнаты. - Хорошо, - подтвердила Прасковья. - В городе-то воздух гадкий, а у нас лес, натуральное хозяйство. Продукты-то совсем другие, свои, поэтому и дети здоровы. Это я тебе, Василиса, говорю, - обратилась она к девушке. Та непонимающе на нее посмотрела. - Кости одни да кожа.. и та бледнючая... - Как у покойника, - поддакнула Авдотья. - Все есть ее заставляю, а она нет да нет.. хоть насильно корми, - она всплеснула руками. - Вот что поделаешь... - Поделать можно, - отозвалась Прасковья Дмитриевна, уходя на кухню и крича оттуда: - Пирог я испекла, тот самый, который Ванька мой покойный любил так. Да вы помните, - она вышла из кухни с большим блюдом, на котором дымился румяный прямоугольный пирог. Авдотья Алексеевна снова всплеснула руками и стала восхищаться сюрпризом. Потом она вдруг вспомнила про мужа. - Андрей, ты сумки-то куда дел? Да где тебя носит? - она выглянула в коридор и застала Андрея Савельевича курящим. - Опять гадость эту сосешь! - сердито процедила она. Мужчина втянул голову в плечи и, взяв сумки, зашел с женой в гостиную. Пирог стоял в центре стола, а Прасковья Дмитриевна расставляла чашки. Василиса сидела в углу в кресле, внимательно рассматривая его вручную вырезанные деревянные ручки. Когда Андрей Савельевич разгрузил свою ношу, все сели за стол. - Вот попробуйте конфеты, любимые мои... а вот пряники, такие мягкие, во рту тают, знаете... и зефир, зефир-то какой воздушный, - Авдотья то и дело передвигала что-то по столу, то к Прасковье, то к Василисе, то к мужу. Беседа двух женщин начиналась оживленно: в обмен на конфеты Прасковья отрезала всем куски своего пирога, в обмен на пирог Авдотья подкладывала ей зефир. И кто знает, сколько бы еще продолжались эти лишние телодвижения, если бы Прасковья не решила налить Василисе чай. - Сколько сахара класть? - спросила она у девушки. - Не надо сахара, - Василиса смотрела на свою чашку в руках Прасковьи. - Как это без сахара? Невкусно же! Да вот одну хоть, - она ухнула в чай ложку песка с горкой и стала размешивать. - Ты это для приличия про сахар спросила, что ли? - тихо сказала девушка. Повисла тишина. - Чего? - переспросила Прасковья. - Зачем спрашивать, если по-своему сделаешь все равно? - не повышая голоса ответила Василиса. - Василиса! - первой открыла рот после паузы Авдотья Алексеевна. - Оставь свой дурной характер для домашних разборок! Вы не обижайтесь, Прасковья Дмитриевна, это она всегда так, - извинялась Авдотья перед своей теткой. Немного помолчав, тетка снова улыбнулась, поставила чашку перед Василисой как ни в чем не бывало и обратилась к Андрею Савельевичу: - Как ваши успехи? Пока они обсуждали успехи Андрея Савельевича, Василиса сидела и смотрела в свой чай. - Пей давай, - шепнула ей сердито Авдотья. Но она не обратила внимания. Потому что сейчас ей казалось, будто она совсем маленькая, будто она плавает в этой самой чашке и пытается удержаться на плаву, но коричневая чайная бездна налегает на нее всем своим брюхом, и она тонет. Тонет, опускается на дно, которое почти не видно из-за крепкой заварки, смотрит в последний раз вверх, и ... - Пей, - прошипела Авдотья Алексеевна снова и пихнула племянницу в бок. А Василиса чувствовала себя тонущей и беспомощной, и животный, дикий страх вдруг оглушил ее, и, не успев отвернуться от засасывающей бездны, она схватила чашку и вылила ее содержимое в стоящий сзади нее на окне цветок. Все замерли. На этот раз первой очнулась сама девушка. Широко раскрыв глаза, она поднялась со стула, прошла в прихожую, и оттуда послышался ее слабый голос: - Я пойду прогуляюсь.