А может, не было войны...

Прим.: И шапка, и первая глава будут немного изменены уже завтра. Но мне просто необходимо было опубликовать эту главу сегодня. Девятого мая. В День Победы. Поздравляю вас с этим великим праздником. П.С Смотрели Парад Победы?) Ну и как вам?

Песню свою отправляя в полет,- помните! О тех, кто уже никогда не споет,- помните!

      Восьмое мая. Удивительный день. Удивительно тёплый, особенно по сравнению с предыдущими. Но это где-то в России. А в Германии сейчас было пусть и не холодно, но всё же пасмурно. Ваня с небольшой дорожной сумкой вышел из аэропорта Тегель и поднял голову, рассматривая медленно ползущие по небу облака грязно-дождливого оттенка. Чёрный автомобиль представительского класса уже его ждал, несмотря на наличие прямо у аэропорта стоянки такси и автобусов. Автомобиль плавно двинулся с места, а столица гостеприимно демонстрировала достопримечательности; отель, где находился чистый и светлый забронированный номер, находился почти в центре. Машина приближалась к центру города, и вдруг у Вани проснулось сильнейшее желание прогуляться пешком, вспомнить улочки и улицы, площади хорошо знакомого Берлина. Тогда Брагинский попросил водителя остановить машину, тот упёрся, мальчишка лет двадцати пяти-семи наотрез отказывался оставлять русского одного в центре города, да и вообще, одного, где угодно, ведь у него задание – довезти в целости и сохранности. Пришлось пойти на маленькую хитрость, подмену психологического приоритета. Иван в красках рассказал молодому парнишке о всей серьёзности своей миссии, почти достал секретную документацию из сумки, но, увидев широко раскрытые доверчивые глаза, шёпотом попросил доставить эту документацию в отель. Шофёр обрадовался возможности поучаствовать в чём-то таинственном, похожем на фильмы про Джеймса Бонда и, ещё немного поколебавшись, у него всё-таки задание, согласился выпустить Брагинского. «Агент спецслужб Исаев» с мордой кирпичом вышел из автомобиля, оставив сумку с футболкой, джинсами и зубной щёткой своему «подельнику», почти заржал в голос. Но это было бы неприлично по отношению к шофёру, поэтому Ваня просто улыбнулся чуть расчистившемуся небу и пошёл гулять по центру.       Парижская площадь. Пока утро, здесь довольно тихо, можно немного прогуляться, пока всё кругом не заполонили вездесущие туристы. На каждом шагу исторические памятники, Бранденбургские ворота – за ними когда-то, не так давно, стояла та самая Берлинская стена, вспомнив про неё, разделявшую весь мир на две части, Ваня вспомнил и ещё кое-что, ради чего, возможно, и вышел из машины. Пробежав мимо статуи богини победы Виктории, обогнув значимые берлинские резиденции, находящиеся на Парижской площади, ещё пара кварталов, и вот она, политическая часть города. Ваня остановился напротив приземистого массивного здания, отстроенного английским архитектором.       Рейхстаг. Иван улыбнулся, припоминая место, где шестьдесят девять лет назад было поднято красное полотнище, штурмовой флаг 150-й Идрицкой стрелковой дивизии. Сейчас на флагштоках развевались флаги Германии, отбрасывая порывистые тени на колонны, поддерживающие плоскую крышу. Отстроили, практически ничего не меняя, только купол сделали прозрачным, приспособили под смотровую площадку. А в остальном… Всё те же колонны, только в 45 году все они были исписаны русскими солдатами, та же надпись над центральным входом, те же квадратные башни-возвышения по углам прямоугольного строения. Солнечный свет, пробиваясь из-за тучек, бился в стёкла огромных арочных окон, бликовал, отсвечивал белым, прямо в глаза туристам и в матрицы их фотоаппаратам. С чувством выполненного долга Брагинский поплёлся в отель.

***

      Так уж случилось, решили собраться. Все вместе. И «свои» и «чужие». Предложил Людвиг. Так странно. Не просто предложил, с детским упрямством собрал всех и всё подготовил. Это была не деловая официальная встреча с пожиманием рук, заученными речами, это были какие-то посиделки старых знакомых. Вдвойне странно, что инициатором стал Людвиг. Иван представлял, каких Германии это стоило усилий, но он понятия не имел, зачем это немцу и почему именно сейчас, не год назад, не через год, в юбилей. Сейчас. Сейчас, когда мир снова стал «колоться» на две части. Снова Америка и Европа по одну сторону баррикад, Россия, Белоруссия, Китай – по другую. Снова в воздухе пахнет напряжением Холодной войны. И вот сейчас, восьмого мая, мир этот, будто бы ненадолго склеился, Людвиг взял и перемотал две половинки скотчем, надеясь хотя бы таким методом продолжить его жизнь.       И ведь ему удалось! Скорее всего ненадолго, только на время этой встречи, но удалось. В небольшом коттеджике в столовой уже был накрыт стол на большое количество персон. Лёгкий обед, на белоснежной скатерти, торт, горячий свежезаваренный чай. Всё здесь было с какой-то детской невинностью подготовлено, так честно и старательно, что ни у кого не находилось резких, грубых или просто холодных слов друг для друга. Когда Брагинский вошёл в гостиную, там уже сидели Артур с Франциском и Оля. - Доброго дня, Брагинский! – искренне и немного шутливо улыбнулся Артур. – Как там дела у тебя с твоими фокусами, есть прогресс?* - Ага, спасибо, практикуюсь, - заговорщически улыбнулся в ответ Ваня. Франциск помахал рукой в знак приветствия, Оля, только-только завидев брата, она спорхнула с кресла и почти подбежала к нему, осеклась в полуметре, не зная, можно ли обнять. Сейчас так сложно разобраться и в себе, и во всём, что происходит вокруг. Тогда Ваня сделал шаг ей навстречу и крепко обнял сам, почувствовал её руки у себя на спине в ответном жесте. Вдруг сестра дёрнулась и сдавлено ойкнула, поднеся левую руку к шее. - Ой, прости, прости, я сильно больно сделал? – засуетившись, шёпотом спросил Ваня, чтобы не услышали другие страны. На шее у Оли был след от сильного ожога, обожглась она не так давно, второго мая, поэтому шея будет заживать ещё очень долго, а пока, Ольга улыбалась несмотря на сильную боль и прятала ожог за высоким воротом блузы. Недавнее происшествие выдавала только укоротившаяся причёска, пришлось подрезать волосы под длину обгоревших. - Ничего, сейчас уже почти не больно… - А как у тебя дела? - Я не знаю, - Оля опустила голову, но всё улыбалась. – Не знаю. Я запуталась совсем…       В домик ворвался шумной весёлой бурей Джонс. Влетев в гостиную, он первым делом наткнулся на брата с сестрой и повиснув на них ненадолго, ярко и честно разулыбался. - Ребята! Всем привет! Всех с праздником! О, Украина, у тебя новая причёска? Тебе очень идёт. - Спасибо, Альфред. И тебя с праздником. - А мне кажется, раньше было лучше, - тихо заметил только для одной сестры Ваня, перебирая рассыпчатые прядки у виска. - Всё вернуть обратно не получится, - скромно улыбнулась Оля, посмотрев в глаза Ивану. – Пойдём к остальным, Франциск с Артуром хотели тебя поздравить. А ещё мне Наташа звонила, она тоже скоро приедет.       Народ подтягивался, пришли Китай и Япония, вместе. Приехали Наташа, прибалты и Феликс. Не было Венециано и Людвига. Время шло, все шутили, смеялись, начали таскать со стола закуску, сначала ещё хотели дождаться хозяина всего банкета, но потом, проголодавшись, начали подходить к столу. Ещё через какое-то время решили позвонить Людвигу, узнать, где он вообще есть. После недолгих споров, вызывать виновника торжества доверили Кику, он нашёл нужный номер, поднёс трубку к уху – гудков не последовало, барышня из мобильника тонко намекнула, что, возможно, телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. - Как странно, - Альфред показался задумчивым. – Не похоже это на Людвига, он бы позвонил, если бы что-то случилось.       В этот момент хлопнула входная дверь коттеджика, где намечалось празднество, послышались суетливые шаги, принадлежавшие точно не немцу. В дом вбежал запыхавшийся Италия. Выглядел он сильно расстроенным: брови были сдвинуты, руки чуть согнуты в локтях, он остановился в центре комнаты, рассеяно оглядываясь и решая, видимо, что делать. - Венециано, где же Людвиг? Мы все его очень ждём. – удивлённо произнёс Франциск, странно, что Италия пришёл один. - Вее~, Дойцу сказал, что заболел. Я пришёл к нему сегодня, а он меня даже не пустил в дом, - огорчённо поведал итальянец и уставился в пол. – Он не придёт и просил передать, чтобы вы отдыхали без него.       И опять же странно, это же как должен был заболеть Людвиг, чтобы вот так взять и не прийти, не предупреждая, не извинившись, может его подменили инопланетяне? Это было бы не удивительно, ведь весь сегодняшний день сопровождается чем-то необычным. Нужно было узнать, что всё-таки случилось, и раз дозвониться оказалось невозможным, было решено немца навестить. Всей гурьбой идти не решились, попросили Кику и Венециано, но первый решил, что не вежливо навещать без предупреждения, а второй просто боялся. - А давайте я схожу, - Брагинский дождался, пока все с вопросом во взглядах обернулись на него и, улыбнувшись, продолжил. – Меня он точно впустит, это раз. В отличие от, скажем, Альфреда, мне он ещё и расскажет что-нибудь, это два.       Альфред обиделся, а все остальные согласились. Так Ваня двинулся к дому Людвига. Вызвал такси и сообщил адрес водителю. Машина с лёгким толчком двинулась с места, Ваня, думая о чем-то своём, смотрел в окно, вертя в руке бумажку с написанным Италией адресом: район Митте, Фридрехштрассе 24. Район был историческим центром Берлина, можно даже сказать – его сердцем. Фешенебельный и деловой, весьма перспективный, он, когда-то, в начале 20-го века, был цитаделью аристократизма со всеми сопутствующими признаками роскоши: дорогими магазинами, французскими товарами, кабаре в неоновом свете, крупными торговцами, высокопоставленными чиновниками. После прихода к власти Адольфа Гитлера от буржуазного шика мало что осталось. И сейчас Брагинский шёл по прямой улице, внимательно всматриваясь в таблички с номерами домов. Пройдя несколько одинаковых бетонных многоквартирных домов, заглянув в квадратные застеклённые окна и, наконец, в связи с этой одинаковостью, вспомнив «Иронию судьбы», он нашёл нужный номер. У входной двери в подъезд красовались таблички с номерами квартир и фамилиями жильцов, подивившись домофонам заморским, Ваня нашёл нужную кнопку и тыркнул по ней пальцем ***       Пока замыкались контакты, и сигнал бежал от кнопки к звонку в квартире Людвига, он лежал на диване в собственном кабинете и пытался согреться. Нет, он не кутался в свитера и одеяла, он просто свернулся калачиком и, отвернувшись к стене, лежал с закрытыми глазами. Было настолько холодно, что всё тело мелко дрожало, щёки при этом горели. Можно было хотя бы померить температуру и выпить что-нибудь её сбивающее, но было настолько плохо, что уже даже спасаться не хотелось.       Уже достаточно долго совесть Людвига или ещё что-то на неё похожее, «капала» на мозг всякими нехорошими ассоциациями и воспоминаниями. Почему-то то, что сейчас творится в Восточной Европе, он принимал на свой счёт и считал, что если бы не его молчаливое согласие и даже помощь, всё было бы иначе. И хотя логика и рациональный ум доказывали, что глупо всю ответственность брать на себя, это самое похожее на совесть чувство не давало жить спокойно и портило настроение. Илом оседая где-то внутри, оно скапливалось и спрессовывалось, с каждым днём становясь всё тяжелее и заметнее. Как жалко, что нельзя нажать спасительное «Ctrl+z» и поменять ход событий. Какие дурацкие мысли-фантазии лезут в голову. Конечно нельзя, потому что надо сначала думать, а совершать потом, уже правильные и продуманные поступки. Вроде всё так и было, но в какой-то момент всё пошло не так и теперь катилось в пропасть, а Людвиг будто зацепился ногой за катящееся в бездну и теперь падал тоже. Хотя если бы всё было именно так, не пришлось бы вообще заморачиваться, в конечном счёте, всё бы исчезло в этой пропасти. А на самом деле ничего никуда не исчезнет, останется и будет вспоминаться и обсуждаться ещё долгое время.       Если бы кто-нибудь сейчас зашёл в квартиру к Людвигу и спросил, почему ему так плохо, он бы ответить не смог. Он себе-то объяснить не мог, что именно его так выбивает из колеи, но это что-то било сильно и больно, сегодня добив окончательно.       От резкого и неприятно громкого домофонного звонка немец вздрогнул, но с дивана не встал, двигаться не хотелось, единственным желанием сейчас было полежать в тишине и темноте и не шевелиться лишний раз. Звонок противно запищал вновь. И ещё раз, и ещё. Нужно было подойти к этому чуду техники хотя бы для того, чтобы его заткнуть. Людвиг сел на диване, опустив ноги на холодный пол. Фу, по нему идти через несколько комнат к входной двери, если там опять Венециано, то… Да ладно, ничего он итальянцу не сделает, глупо об этом думать. - Что там за настойчивый кретин, - бормотал Людвиг себе под нос, подбираясь к домофону и включая камеру и микрофон. Чёрт. На экране появилась невиннейшая детская улыбка ночного кошмара любого европейца. - Брагинский? Ты чего здесь… - О, Люда, привет, впусти меня, а? – Ваня залыбился ещё сильнее, если бы он был акулой, то сейчас можно было бы увидеть все несколько рядов зубов. Но Ваня не был акулой, поэтому Людвиг его впустил. Через пару минут Россия уже стоял в прихожей и стягивал с себя ботинки, а Людвиг, прислонившись к стене, мёрз. - Не называй меня больше русским женским именем, ладно? - А тебе не нравится? – изумившись, Ваня округлил глаза, улыбнувшись потом добродушно. – Ну ладно, придумаю что-нибудь другое. - Большое спасибо, - с наигранной учтивостью отозвался Людвиг. - Да не за что! Давай рассказывай, что у тебя тут случилось?       Немец отвел глаза, соображая, как объяснить то, что с ним происходит, давая тем самым Ивану время внимательно рассмотреть себя. Это была тактическая ошибка, потому что теперь краткий ответ «заболел» не прокатит, это и так видно по красным щекам на обычно бледном лице и больным глазам. - Тебе чай налить? - Неа, Людвиг, тему разговора не переводи. Кстати, ты выглядишь всё-таки лучше, чем после войны, - Германия поморщился, а Ваня улыбнулся. Если посильнее надавить на предполагаемую болевую точку, то и расспрашивать ни о чём не придётся. – Я тут вспоминал все те деньки… Ленинградскую блокаду, Сталинград… А потом Берлин. И Гилберта. Кстати, помнишь, как вы со своими ребятами хотели Москву затопить? Мы тогда ещё все говорили: «из огня да в полымя» и смеялись. Нервно немножко, правда, но смеялись же. Ага. А в Москву-то мы вас всё-таки пустили, да. Помнишь, как вы со своими генералами и офицерами все в наручниках да повязанные-перевязанные шли по нашей красавице белокаменной? Да, жалко вас тогда было, такие худенькие, в старой потёртой форме… Она у вас и так серая была, а к сорок пятому вообще мешками на вас выглядела… - Будто бы вы сами тогда лучше выглядели, - усмехнулся Людвиг. Пока Ваня старался беззаботно щебетать с улыбкой а-ля «что было, то было», немец смотрел в какую-то одному ему известную молекулу воздуха, стараясь расщепить её на атомы кислорода и чего-нибудь ещё, поэтому выглядел совсем отрешённым. Однажды, Ивану даже показалось, что его не слушают, что было бы очень обидно, учитывая разведённую тираду для одного слушателя. Но слушатель начал подавать признаки жизни. - Помнишь, значит. - Захотел бы забыть – всё равно бы не вышло… Слушай, ты же, наверное, устал после праздничного обеда, встречи со всеми, я сейчас вызову такси, оно отвезёт тебя в гостиницу, - обрадованный своей светлой мыслью Людвиг даже немного повеселел и потянулся к телефону. - Да не, я не устал. Я же и к тебе зашёл, чтобы пообщаться, посидеть тут с тобой немножко, - Брагинский добродушно улыбался, делая вид, что совершеннейшим образом европейских намёков не понимает и вытурить его с «захваченной» территории так просто не получится. - Так я же болею, - вспомнил Людвиг, всё ещё надеясь провести остаток дня в одиночестве. - Тогда давай тебя лечить! – Радостно всплеснул руками Россия. Адекватному человеку, знакомому с современной русской мультипликацией, на этих словах вспомнился бы возглас кровожадной Маши, которая пугала волков садистским «Давай-давай лечиться!». Но Людвиг был немцем, поэтому вряд ли мог похвастаться такими глубокими познаниями в сфере русской медицины и мультипликации. Хотя интуиция всё-таки забилась в истерическом припадке, ожидая чего-то воистину жуткого. Пока Людвиг и интуиция думали, в чём же заключается наша с вами отечественная медицина, Брагинский прицелился и с силой и точностью положил руки немцу на спину. Тот вздрогнул от неожиданности, а интуиция от неожиданности ушла в пятки, в гости к душе и сердцу. – Давай-давай лечиться, давай-давай-давай. Где у тебя тут спальня, там? Сначала положим тебя в кровать, а потом я принесу тебе чай с вареньем. У вас в Европе есть варенье? - Есть джем… Зачем тебе моя спальня, давай в кабинет лучше, - Лютц повернул левее, даже несмотря на то что его сзади подталкивали в оговоренную спальню, он не собирался так просто сдавать позиции. Ваню такой порядок вещей не устраивал, но пришлось смириться, потому что немец направлялся к своему кабинету с настойчивостью и проходимостью танка. Они вошли в простую аккуратно обставленную комнату, знакомую каждому, кто хоть какое-то время имел дело с Германией. В немецком кабинете всё и всегда было на своих местах, остро заточенный карандаш, всегда лежал по правую руку, около перьевой ручки, подаренной канцлером. И этот карандаш не мог никогда оказаться, скажем, ближе к краю стола или в его левом углу. То же самое касалось и других вещей: ежедневник всегда справа, уголок его обложки совпадает с углом письменного стола, нужные в ближайшее время документы – посередине. - Так, покладайся давай на диван, а я пойду искать в этом доме джем, - Ваня подтолкнул своего «пациента» к дивану и поджал губы, в ожидании чего-то вкусного и сладкого, отдалённо похожего на варенье. - Нет. В моём доме ты ничего искать не будешь, пока я этого не хочу, - Людвиг опустился на диван и, скрестив руки, прикрыл глаза. Видимо, температура не собиралась спадать, раз глаза всё ещё болели, будто после бессонной ночи. - Тогда я буду тебя лечить подручными средствами, - угрожающе заявила страна, не теряющая энтузиазма. Германия усмехнулся. - Боюсь, не выдержать мне твоего лечения. Если ты так часто обращаешься к моим врачам за помощью, то что же можешь сделать сам? - Многое очень могу. А давай поспорим, если я вылечу тебя за остаток дня – устроишь мне экскурсию по своему дому, - Ваня запальчиво тряхнул головой и протянул руку немцу. Тот, подумав немного, хмыкнул и ответил рукопожатием. – Гитара у тебя есть, Люда?       Людвиг ушёл за инструментом, Иван, окинув взглядом кабинет, подошёл к жалюзи. Если опустить поверх них бордовый тюль, то, несмотря на лёгкость и прозрачность ткани, можно укрыться от солнца и «организовать» предночные сумерки.       Брагинский оставил себе щёлку, чтобы иметь возможность смотреть на улицу. Совсем близко наклонившись к стеклу, он стал представлять как заходящее солнце через несколько часов зальёт город рыжим густым светом. На какое-то время на улицах станет будто бы душно, люди будут увязать в тягучем воздухе, возвращаясь домой, где можно включить кондиционер. Но до дома еще далеко, нужно пройти ещё вперёд по прямой широкой улице. Двигаться немного лень, и даже почти хочется спать, вот бы лечь сейчас дома, вытянуть ноги и закрыть глаза, пощипывающие от усталости и яркого света, наливающегося плавленой медью в оконные рамы. Иван протянул немного руку, всё ещё с закрытыми глазами, и, ухватив одну из медных нитей из окна дома напротив, потянул на себя. - Что ты делаешь? – Людвиг остановился в дверном проёме, держа акустическую гитару за гриф. - Да вот, окна зашторил, - улыбнулся Ваня и рывком отвёл правую руку от окна. Лучик марева сорвался с его ладони и стелется теперь по кабинету. Людвиг расценил жест, как обращённый к нему, и отдал в протянутую руку гитару, встав напротив Брагинского. – Ты ложись на диван, а я в кресло сяду.       Пока Россия бесцеремонно распоряжался чужими вещами, подгоняя под себя офисный стул и подстраивая гитару, Людвиг присел обратно на кожаный бордовый диван. - Ты ложись, ложись, - беззаботно бросил Ваня, но, увидев, что его не слушаются, обиженно схмурился. – Ну как же мне тебя лечить, если ты не слушаешься? Ты мне не оставляешь даже шанса выиграть! - Раньше тебе это не мешало, - Людвиг улёгся на спину, наблюдая за Россией, тот только хмыкнул, продолжая подкручивать колок. - Раньше методы были другие. Кстати, будешь завтра смотреть мой Парад Победы? - Не знаю. Подумаю об этом.       Парад, знаменующий победу… В последнее время он думал об этом слишком часто, даже чересчур, но безумно запоздало. Он пытался хоть немного систематизировать собственные ощущения, наблюдения, и найти хоть малую возможность себя оправдать, и не мог этого сделать. Почему именно сейчас? Потому что только сейчас, в собственном доме, на своей территории, в сердце страны острее всего чувствовалась неправильность всего произошедшего, отложившаяся в мозгу стрельбой, пожарами, мертвецами, кровью и болью. И полным осознанием собственной вины. Людвиг прекрасно понимал, что случившееся уже не изменить.* Не исправить того, что было шестьдесят девять лет назад. Не спасти тех, кто замешан в похожем сейчас. Конечно, была разница между прошлым и настоящим, но и совпадений было так же много. Даже масштабы почти не изменились, гудит практически весь мир, и пусть военные действия проходят только на территории отдельно взятой страны, легче от этого мало кому становится. - Вообще, если ты закроешь глаза, будет лучше, - Брагинский сидел, смотря поверх немца, и задумчиво играл перебор. Тот послушался и сразу же услышал, как перебор сменился вступлением, а затем и словами на русском. ------------------ * считайте пока, что это просто светская вежливая беседа и не удивляйтесь такому поведению Артура. Что он имел ввиду вы всё равно узнаете только в следующем фанфе, который будет неизвестно когда)) * Использован отрывок из работы "Небо" пользователя Птица-Печали. Я всё выёживаюсь, расписываю, а этот автор удивительно точно передал все чувства героя несколькими строчками. Краткость - сестра таланта. Нехорошо, конечно, взялась писать, так и надо тогда своей головой думать, но когда я читала эти несколько предложений, поняла, что лучше мне не сказать.