А может, не было войны...

А может, не было войны… Строчка заставила вздрогнуть едва заметно, закрутив снова жутким водоворотом все сегодняшние мысли, Людвиг зажмурился посильнее. И людям всё это приснилось: Круговорот стал только ярче и яростнее кружится вокруг сознания, обретая более чёткие формы, выявляя давно забытые образы. Мёртвой сажей холоднуло по лицу, опустошённая земля пшеничного поля истесалась в песок о снаряды и камни. Не было даже ворон или мух – вечных спутников не убранной мертвечины. Промозглым ветром уже успело отнести куда-то в сторону замах крови и горелого человеческого мяса. Тишина. Только глухая матовая тишина и выгоревшее поле. Уставшая от военных действий природа поглощала любой звук, мечтая о глубоком сне под прохладным дождём. То ли туда, куда сейчас направлен взгляд, то ли обратно, за спину, уходили в предрассветном мокром тумане уцелевшие солдаты. Вермахта? Красной Армии? Земля, развеваемая из под тяжёлых армейских сапог ветром, не задавалась этим вопросом. Ей всё равно уже очень давно, кто её топчет. И уж тем более всё равно, какого цвета мундир у лежащего на ней и в ней. Шаг назад. Только один шаг отступления, чтобы потом снова идти вперёд. Приглушённый, но такой отчётливый в тишине скрежет металла по металлу: гвоздки подошвы* шаркнули об искорёженный кусок крыла Мессера*. Рванный пласт метра в три (где могли упасть остальные десять метров крыла и сама машина?) жалобно взвизгнул под сапогом и подался вверх, заставляя неуклюже оступиться. Шаг вперёд. И ещё один. В ногах успела накопиться усталость. Вернуться бы, вернуться назад. Всего пара лет и достаточно, тогда ещё светило солнце такое яркое, жаркое. Удушающее. Людвиг поморщился, отгоняя от стола и собственного вездесущих мух. Полдень душил нескрываемым жаром, кто догадался выводить на расстрел в такое гадкое время? Расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Трава слепила глаза сочным зелёным цветом, недалеко переливалась прохладная речушка с песчаным дном и упавшими с близ растущих деревьев немного заиленными уже ветками. С воды тянуло спёртой сыростью, а на яркую молодую траву выводили военнопленных. Им предлагали сдаться, рассказать всё, что они смогут, о позициях советских войск, о количестве боеприпасов. Один, упав на колени, плакал, лепеча что-то сбивчиво, второй смотрел на бывшего товарища с уважением меньшим, чем на немецких врагов. Этот второй повернул голову чуть влево, встречаясь взглядом с Людвигом. Было что-то просящее в ровном спокойном взгляде каре-зелёных глаз. Людвиг этот взгляд понял. Как иногда бывает легко преодолеть языковой барьер людям со схожими характерами. Он резко поднялся с недавно срубленного деревянного стула, на котором качался до этого. Подошёл к одному и рывком поставил на ноги, не сводя взгляда со стоявшего русского офицера. Направил на замершего от страха Вальтер*, прямо в лицо, чтоб видел. Ответив едва заметным кивком на благодарный взгляд, поднял вопросительно брови. Кивок. Чёткий, без раздумий, кивок. Через пару секунд ровной волной, в резкий унисон, вырвались на свободу две пули. Одна – размозжив заплаканное лицо, вторая – ударив в затылок. Трава окрасилась запекающейся кровью, которая, выдавая густой сладковатый запах, впитывалась в плодородную ещё почву. Кровь с щеки и шеи была смыта сейчас же, а вот правый рукав мундира обер-лейтенанта Вермахта был испорчен. Но к этому уже не привыкать. Вдруг в памяти всплыл белый носовой платок, подумать только, раньше он таскал его с собой. Отдал девочке. Двенадцатилетней малышке Насте из Беларуси. Он дотронулся твёрдой рукой до пухлых щёчек девочки. Как странно, совсем не боится, смотрит прямо в глаза. Носик кнопочкой. - Вы меня убьёте. - Нет, малышка, мы только возьмём у тебя немного крови для наших солдат. Хочешь стать полезной? - Мама сказала, что нельзя быть вам полезными. Чумазенькая, в саже. Светлые волосы уплетены в две косички, закреплённые на затылке. Скоро косы подрежут как и у всех остальных детей в Саласпилсском концлагере*. Её мать сошла с ума ещё когда их только доставили в лагерь. Детей выстраивали отдельно от матерей, уводили в специально подготовленный барак. За грудничками следили девочки пяти-восьми лет, Настёна была одной из самых взрослых. Каждый день она копала землю наравне со взрослыми заключёнными, на каталке отвозила от работ камни и строительный мусор. Однажды на построении, ещё в один из первых дней, Настёна встала с другой группой ребят, получив в наказание удар кнутом по лицу и десять по спине. С рассечённой бровью она осталась на плацу после построения, все ребята ушли на работы, а она увидела, как в большие ворота «Куртенгофа»* заехал чёрный Хорьх 850*. Водитель открыл заднюю дверь, и из автомобиля вышел молодой высокий мужчина. Заметил её, подошёл совсем близко, вплотную, надевая на зачёсанные назад волосы серую фуражку. Мужчина был красивым. Правильные черты лица и голубые глаза казались девочке признаком королевских кровей, для себя она сразу же окрестила его «принцем». Только блестящий череп на фуражке* пугал. Мужчина присел на колено, поравнявшись с девочкой. Улыбнулся. - Вы меня убьёте, - Настёна не спрашивала, точно знала. Людвига передёрнуло от такого не правильного для ребёнка тона, серьёзного. Светлые серенькие глаза отражали облака, проносившиеся в небе. Моросил неприятный дождь, становилось зябко. Девочка стояла не шевелясь перед Людвигом, не дрожала, не ёжилась от порывов ветра с колючими мелкими каплями дождя, глаза устало, с полным осознанием, которое встретишь не у каждого взрослого, смотрели на «принца» в мышиной форме. Он не удержался, посадил малышку себе на колено, приобняв одной рукой, второй доставая носовой платок: - Нет, малышка, мы только возьмём у тебя немного крови для наших солдат, - вытер накрахмаленным платком кровь и грязь с брови. – Держи вот тут. Как тебя зовут? - Настасья Павлна, - без толики напускной взрослости отвечает девочка, и Людвиг понимает, что теперь эта маленькая девочка двенадцати лет действительно та самая Настасья Павлна, не Настенька, Настюша или Настя, Настасья Павлна, и ею она останется, так и не научившись полностью и правильно произносить имя. Она просто не успеет. - А мама тебя как называет… называла? - Настёна. - Хочешь стать полезной, Настёна? - Мама сказала, что нельзя быть вам полезными. А дальше детский крик, и кнут, режущий звонко воздух. И тишина. Но только на первый взгляд. Тихо и мерно ворчат технические помещения лагеря, пыхтит крематорий, чуть слышно, уже обессиленно, поскуливает барак с грудными детьми, задыхаясь грязью и эпидемиями кори. Где мама этой девочки? Один из служащих здесь солдат неуверенно покосился на крематорий, из трубы ещё выпыхивал грязный вонючий дым, смешиваясь с мелко висящей в воздухе водой, становясь тяжёлым, оседая неподалёку. Стоит ли вслух при сидящей на коленях у фашиста маленькой белорусской девочке? Оставь себе платок, Настёна, сделай из него куклу и поиграй ею в принцессу, у тебя есть ещё время, пока тот страшный, приближающийся с плетью дяденька, не подойдёт к нам и не заберёт тебя с колена. Не оборачивайся, пожалуйста. Вас много таких, и взрослым больно. Лучше улыбнись, сделай вид, что не понимаешь, очисть немного совесть солдат Вермахта. Правильно, не оборачивайся. Сами подписались, сами решились. Тишина и колкая морось в воздухе, заставляет щуриться, проклинать погоду и воздух, ветер, тянущий трупный запах. Проклинать всё что угодно вокруг, смотреть вокруг и проклинать, забывая опустить взгляд на собственные руки. Далёкие всхлипы тоненького голоска Настёны, удар, ещё несколько. Настёна больше не кричит. И не закричит больше никогда. Быстрый, спешный шаг к машине. Спрятаться. От дождя, конечно. И дальше, дальше, вперёд или влево, всё равно, только дальше, не останавливаясь, дальше по сновидениям и размытой дороге. Шофёр, прибавь скорости, пусть даже от этого будет сильнее трясти. Где-то лес валят. Людвиг повернулся на голос. Мгновение назад в машине был только он один, сейчас рядом с ним сидел капитан полиции Вёльке*, смотрящий в окно на проносящиеся назад деревья. Ханс обычно был не сильно разговорчив, на войне же вообще как будто старался не проронить ни слова, а вот сейчас открыл рот. К чему бы это? Действительно валили лес. Где-то совсем рядом. Около дороги? Странно. Не должно быть так… В следующий миг вдруг всё стало ясно, когда поваленный еловый ствол перекрыл дорогу. Откуда не возьмись, почти что из воздуха, появились партизанские фигуры. Машину покрыл град пуль. Лютц рефлекторно прикрыл голову руками и согнулся, сверху навалилось что-то тяжёлое, какой-то мешок, потянуло совсем вниз, на пол, скинуть с себя не получалось. Ещё немного поднапрягшись, он сумел немного выпрямить спину, увеличивая щёлку света, попадающего в окно машины. В руку впились осколки стекла. Вдох. Выдох. Ещё немного вверх. Перед лицом, почти касаясь кончика носа, упала плетью обмякшая кисть Ханса Вёльке. Ну конечно, стоило догадаться. Откуда в машине сейчас мешок? Другое дело застреленный партизанами капитан полиции. Подбежали выжившие. Помогли выбраться. После душной разгорячённой обстрелом машины воздух казался упоительно свежим. За одним из деревьев мелькнуло знакомое лицо. Острый подбородок и холодные синие глаза, прямые светлые волосы. Они убили хорошего знакомого Гитлера, за это придётся ответить. Километрах в шести отсюда, от развилки, есть небольшая деревушка, жители которой, скорее всего, обеспечивали партизан продовольствием. Двоих из них задержали, теперь стоят и буравят ненавидящими взглядами землю. Они и будут теми, кто своими смертями откроет театр. До деревни добрались быстро, так же быстро облюбовали место для повешенья партизан, быстро согнали жителей деревни к этому месту. Быстро привели в исполнение понятный каждому, без переводчиков, приговор. Дальше время тянулось медленно и неспешно, будто сопротивляясь крикам и истеричным визгам людей, загнанных в один из домов. Солдаты обходили кругами дом, некоторые заколачивали досками окна и двери, не оставляя людям шансов, некоторые основательно, со скрупулёзностью выбрызгивали керосин на бревенчатые стены. Спичка и подожжённые от неё пучки травы, щепки и ветки. Рыжие язычки поднимались всё выше, смертельным полотном покрывая стены. Дом горел и изнутри, выбрасывая со сгустками огня наружу крики горящих заживо людей. Говорят, на огонь можно смотреть бесконечно. Его танец завораживает, никого не оставляя равнодушным. Людвиг пробежался взглядом по деревьям, растущим близ Хатыни, за одним из них должен был находиться зритель, для которого он разыграл это представление. И точно. Уже почти не скрываясь, Наташа стояла, прижавшись всем телом к тонкой берёзе, неотрывно держа сжатую в кулак ладонь у подрагивающих губ. Первый раз он видел так широко распахнутые глаза у этой девушки. И наверное, первый раз он видел в этих глазах слёзы. В них отражались огонь и ужас. Людвиг ещё раз оглядел горящую деревню, висящих здесь же белорусских партизан. Прикрыл глаза, сквозь закрытые веки всё равно несло удушливым рыжим жаром, обоняние улавливало горький и терпкий запах дыма, горелых тряпок и ещё чего-то, что гореть никак не должно. Такой противоестественный запах, заставляющий морщиться, и такой приевшийся за последние годы. Солдаты Вермахта, кто лежал, кто сидел на земле, подложив под голову оставшееся тряпьё и вещмешки. В стрекочущем звуке пожаров слышались тихие разговоры и иногда даже смех. Минут через пятьдесят должен начаться бой. Людвиг лежал, примостивши голову на пулемёт, с прикрытыми глазами. Щёки горели, из-за этого была не различима температура поддувающего ветра – тёплым воздух быть не должен – апрель в Берлине был прохладным, но и лицо от него не холодит. Накатило какое-то апатичное спокойствие. «Будь что будет». Осталось совсем немного, впереди либо смерть, либо поражение. Горячее, даже жгучее, которое будет обжигать памятью о себе ещё долгие годы. Хотя, что годы, по сравнению с парой-тройкой веков? Ведь живёт же Франциск, несмотря на все наполеоновские завоевания, живёт и не парится. Воевали уже будто по инерции, Лютц это чувствовал точно. Воевали, потому что шёл бой, потому что так привыкли. Иногда просыпалась знакомая обида на весь мир вокруг, тогда только вспыхивали сигнальным огнём мысли о воинских чести и долге. Уже не воевали за «великую Германию», как теперь он может считать себя великим? Это даже в перспективе невозможно, страны-союзники разорвут его на части, если конечно вообще решат оставить в живых. Уже не воевали за фюрера, его призывы раздражали так же, как воспоминания об обещаниях скоротечной войны. Гилберта жалко. Он ведь так верил. Жил этим, не давая сомневаться и Людвигу. Позади горелой серостью высился аэродром Темпельхоф*, именно его они будут защищать уже через сорок пять минут. Стрелять туда, за мост, за Ландвер-канал*, густо заминированный, ожидающих советских солдат. Они копошились на том берегу, за укреплениями. Вдруг резкий своей нежностью звук резанул слух, заставляя оторвать голову от пулемёта. Людвиг рывком поднялся на ноги, вцепился в белый камень балкона. Стал прислушиваться. Неужто ребёнок? Ну точно! Где то там, впереди и слева заглушаемый расстоянием крик. Жалобный и настойчивый, слабенький детский голосок, теребивший нервы всех слышащих военных. Людвиг чуть согнул колени, будто собирался сигануть с балкона вниз, на ступени колончатого здания. Ещё один короткий плачь: - Mutter! Mutter! Больно сжалось что-то внутри, ребёнок, маленький беззащитный ребёнок где-то там. Людвиг, поставив ногу на перила балкона, приготовился спрыгнуть. Ещё миг. Ещё ни разу вид советского солдата не вызывал столько радости и облегчения. Прижимаясь к земле и асфальту на противоположном берегу Ландвер-канала. - Mutter! Mutter! Человек выпрямился в полный рост, направляясь к источнику звука. Мельком обернулся лицом в сторону немцев. Они даже будто встретились взглядами с, так и застывшим согнувшим ногу в колене, Людвигом. Краем глаза вдруг заметил у одного из своих солдат бликнувший на солнце ствол. - Не стрелять! Там ребёнок, не стрелять! – автоматный ствол неуверенно подёрнулся вниз. От шумного дыхания закладывало уши. Тишина. Нету плача, нету всхлипов, нету жестокого «mutter». И будто бы больше ничего нету, и не будет. Но и с противоположного берега кольнуло по-человечески обидным недоверием. Ошибка. Смешно сказать, роковая ошибка. Враг навсегда остаётся врагом. - Внимание! Я с ребёнком. Прикройте меня огнем. Пулемет справа, на балконе дома с колоннами. Заткните ему глотку! – Внизу послышалось грубо рявкнутое «scheisse*» и выстрелы. - Да не стреляйте же вы, у него на руках ребёнок, - уже больше сам себе, нежели кому-то ещё бормотал Людвиг сорванным голосом, пятясь к пулемёту. В балкон ударило осколком снаряда, мелкие кусочки каменной постройки полетели в разные стороны. И в лицо. Оступившись и закрыв лицо ладонями, он почувствовал как падает вниз, спина касается пола, затылок – стены. Несмотря на боль, на лице появилась глупая улыбка – наконец-то такая долгожданная прохлада. Кто-то строчил из пулемёта, кричал, обращаясь не то к Людвигу, не то к кому-то ещё. А он почти смеялся. Как глупо, но так легко, на прохладном полу, с кружащейся от удара и температуры головой, и радостью в сердце за спасённую немецкую девочку. Топот, шаги. Множество людей. Кто-то оседлал его и грубо одёрнул руки от лица. Было больно разлепить глаза, били свет и кровь, и мелкие осколки камня, плеснули водой. Сильно и резко ударили по щеке, так что в ушах зазвенело. Кажется, попутно не переставали ругаться. Во избежание ещё одного неприятного удара пришлось открыть глаза. - Ты представляешь, она так жалобно тянула «mutter, mutter», а он её вынес из-под моста. Русский солдат, взял и вынес из-под заминированного моста немецкую девочку. Ты слышишь? Слышишь меня, Гил? – Гилберт одной рукой держал брата за запястья, чтобы глупый мелкий не лез ими к лицу, а второй рукой платком пытался вытащить самые крупные осколки из скулы и виска. Услышав смех брата, Гил было замахнулся, сжав кулак, но обессиленно опустил, притягивая к себе младшего за плечи, обнимая со страшным предчувствием, что делает он это в последний раз. - Дурак ты, Запад. Потом, когда-то совсем скоро, этому солдату русские поставят памятник. В Трептов-парке будет возвышаться фигура с маленькой немецкой девочкой на руках. В благодарность за жизнь ребёнка Людвиг сам переведёт на немецкий слова Сталина.* Сколько его так держал Гил, Людвиг не знал. Не знал даже, когда его успели положить на кровать, почувствовал только ткань простыни в сжатой руке и сквозь сон удивился. Засыпал же он на диване? Людвиг сел, оглядываясь. Дурацкий сон, давно таких не снилось. Проснулся он действительно на диване, как и засыпал, но что-то определённо было не так. Лёгкие шторы распахнуты, комната с тёплых цветов ковром была залита светом. Телевизор стоял напротив пёстренького небольшого дивана, выключенный. Немец скинул с себя цветастый плед. Какой-то явный бред творился в его доме. Стоп. В его ли? Он встал, ещё раз обернувшись, на стуле висела его одежда – джинсы и майка. С места, где, предположительно, располагалась кухня, доносились звуки звякающей посуды и просто бурной деятельности. Одевшись, направился туда, на звук. А придя на кухню, так и застыл в дверном проёме с приоткрытым ртом. Что за чёрт? - Доброго утра, Лютц, я разбудил тебя? Прости, пожалуйста, блинчики будешь? – У плиты стоял Брагинский. Добродушная улыбка показывала зубы и даже иногда дёсны. Германия подошёл ближе к нему, что-то напрягало, казалось не правильным. Нет, то, что у него на кухне стоит русский в розовом фартуке и готовит блины – это нормально. Тут было ещё что-то, что совсем не могло вписываться в реалии адекватности.