Мирное небо над нашими головами

На рынке было шумно. То тут то там раздавались всхлипы, просьбы и проклятия, сменявшиеся надорванным плачем. Торговцы снова взвинтили цены на те жалкие остатки продовольствия, что были у них в лавках, – в городе начинался голод. Фашисты хоть и выдавали местным хлеб, который называли советским, но проку от него было чуть: его пекли из опилок и шелухи, и он даже голодному в рот не лез. Оставалось лишь плеваться и бродить меж торговых рядов, надеясь выпросить хоть что-то, только бы протянуть еще один день. Аленка прошмыгнула сквозь толпу исхудавших, кутающихся в оборванные зимние пальто горожан и, покрепче сжав в руках мешочек с деньгами, двинулась к молочнице. Утром мама отдала ей три куска материи, их последнюю ценность, которую не изъяли во время обысков вместе с радио и беличьей шубой, и отправила на базар, чтобы купить хоть чего-то съестного. Сама-то она почти не поднимается с постели после того, как два месяца назад родила Сережку. Братик Алены появился на свет за три дня до прихода немцев в город, и теперь от здорового розовощекого мальчишки осталась только безмолвная тень –постоянный голод и суровая зима сделали свое дело. Поежившись, девочка тряхнула поредевшей копной каштановых волос и положила на деревянный ящик, служивший прилавком, скомканные купюры. Немолодая женщина молча пересчитала их и вздохнула. Хватало лишь на одну бутылку молока. Аленке показалось, что в ее темных глазах мелькнула жалость, которую торговка тут же погнала прочь. Сколько таких же костлявых детей, с серыми, как снег, лицами и дрожащими от холода и изнеможения руками она видит каждый день? Скольким парам голодных, горящих в лихорадке глаз ей приходится отказывать? Через сколько свернувшихся калачиком на мостовой тел нужно переступить вечером по пути домой, думая о навсегда закрывшихся глазах, в ресницах которых блестят льдинки слез? Всех не спасешь и каждого не накормишь. Понимая это, Аленка посмотрела тусклым взглядом на головку сыра, лежащую позади, и вымученно улыбнулась, когда пальцы коснулись ледяного стекла бутылки: – Спасибо, – едва слышно прошептала она, пятясь назад и прижимая молоко к груди. Сейчас это самое дорогое, что есть у ее семьи. Это не просто литр молока. Это жизнь ее братика, отдающаяся едва уловимым, но пьянящим запахом и колким морозцем в пальцах. Думая о том, как побыстрее добраться домой, девочка почти не обратила внимания на гул и топот сапог вдали, но вскоре до ее ушей донеслись выкрики на ненавистном лающем немецком, раздавшиеся совсем рядом и перемешавшиеся с приглушенным гулом голосов. Закричала женщина, и Аленка, повертев головой, наконец увидела, что происходит: отчаявшаяся мать рыдала и ползла на коленях, цепляясь за пальто солдата, пытаясь вырвать из его рук мальчика лет девяти. Он был ровесником Алены, такой же костлявый и до ужаса напуганный, тянул ручонки к матери, но немец тащил его за шиворот к машине у ворот рынка. Женщина, не в силах смириться с тем, что ее сына забирают посреди дня, замахнулась на солдата. Звук затвора, выстрел. Мгновение, и солдат брезгливо вытирает о снег забрызганные кровью сапоги. Пока девочка остолбенело глядела на припорошенную алеющим снегом землю, ее взвалил на плечо появившийся словно из ниоткуда фриц и понес к машине, из кузова которой испуганно таращилась дюжина впавших детских глазенок. От неожиданности Аленка даже не попыталась вырваться, лишь едва слышно вскрикнула, когда раздался хруст разбившегося стекла. – Сережка… – хрипло протянула девочка, глядя, как молоко растекалось по заледенелой земле, смешиваясь с грязью, кровью и серыми корками снега, испещренными следами солдатских подошв.

***

– День добрый, Алена Павловна, – снимая фуражку, поприветствовал женщину Иваныч, бодрый старик из соседнего дома с вечно сияющей улыбкой и скрипучим от возраста голосом. – Вы, как всегда, ни свет ни заря вся в делах да заботах. Морозно же на дворе, чего вам дома-то не сидится? Чай замерзли-то? – Ничего страшного, Алексей Иваныч, лучше прийти раньше, чем не успеть, – она осеклась, дрожащей рукой спрятав под платок снежно-белую прядь волос. Взгляд стал каким-то отстраненным, а голос поутих: – Однажды я уже опоздала. Второго раза себе не прощу. Едва заметно кивнув соседу, она зашагала по привычной дороге, которой ходила каждое воскресенье с того самого дня, как вернулась домой спустя четыре года после того, как ее отловили на рынке и отправили в Германию прислуживать у каких-то фермеров, выкупивших ее, словно скотину какую, прямо с поезда на вокзале. – Прости меня, Сережка, – тихо прошептала женщина, ставя бутылку молока у креста под яблоней у ее старого, развалившегося еще во время войны домишки. – Прости, что не дождался.