Мирное небо над нашими головами

– Товарищ майор, ну пожалуйста! – все канючил паренек, переминаясь с ноги на ногу от волнения. Майор Литовченко снова бросил усталый взгляд на солдата – да что там! – солдатика. Максимке было всего шестнадцать – невысокий, щупленький, с водянистыми голубыми глазами, которые с такой надеждой смотрели прямо в душу. Вот вымогатель бесов! Их полк проходил неподалеку от Чистоводовки, родного села Максимки, и тот уже час донимал командира просьбой смотаться домой, ну хоть на пару часиков. – Плетнёв, да катись ты к черту со своими соплями, а! – взмолился обессиленный такой психологической атакой майор. У него самого дома сын остался, такой же зеленый пацаненок с батарейками в пятой точке, и маячащее рядом лицо солдата только будило неуместную тоску по дому. – Ну товарищ майор, мне только мамку обнять – и тут же назад. Правда! – мальчишка чуть из штанов не выпрыгивал, так усердно выпрашивал разрешение на эту безрассудную выходку. Литовченко только вздохнул. Пацан на его глазах вырос, из доходяги-новобранца в такого же щупленького, но смекалистого и отважного солдата, который каким-то чудом уворачивался от вражеских пуль и снарядов. Почти сыном стал за полтора-то года, как тут откажешь… – Сколько до Чистоводовки идти? – спросил мужчина. – Часа полтора-два, товарищ майор, – заметно оживившись, ответил Плетнёв, доверчиво заглядывая в глаза командиру, словно выжидая благословения. – Даю тебе четыре часа. Ни минутой больше, понял? Дошел, обнял, вернулся. Приказ ясен? – Так точно, товарищ майор! – аж подпрыгнул Максим от распиравшего его счастья. – Выполнять!

***

Максимка шел уже час абсолютно не чувствуя усталости. Несмотря на вынужденную осторожность (местность все-таки непроверенная, под каждым кустом можно обнаружить сверкающую немецкую задницу при исполнении долга), собачий холод, ветки, постоянно цепляющиеся за форму и хлещущие по лицу, он был так счастлив, как не был с самого начала войны. В голове роились мысли о родном доме – лесок совсем рядом, белые вышитые рушники, украшавшие портреты Ленина и Сталина вместо традиционных икон, запах любимых маминых пирожков с капустой. Мама… Только ее образ и заставлял его выходить на бой, ползком выбираться из-под огня, когда сил подняться не было, а ноги отказывали от ранений, идти на вооруженного до зубов врага с одним лишь карманным ножом, снятым с трупа, и побеждать. Ведь за его спиной – она, родная мама. И вот наконец Максимка вышел к родной Чистоводовке. Сколько он здесь не был? Год? Полтора? Неважно, совсем скоро они освободят не только Чистоводовку, но и всю Украину, весь Советский Союз, а затем и Европу от фашистов, и он сможет вернуться домой не на минуту, не на час, а насовсем. Обнять старушку-маму и больше не оставлять ее одну до самого конца. В темноте казалось, что ничего и не изменилось – те же бедненькие, но аккуратные хатки, кое-где горит свет и все погружено в абсолютную тишину. Максимка напрямую побежал к своему дому не в силах сдерживать переполнявшую его радость. В два прыжка он преодолел небольшой дворик, рванул на себя дверь и… застыл. Картина маслом: светлая убранная комнатка, обеденный стол с горячим ужином, белая словно мел матушка, стоящий в дверях хилый русский солдатик и трое итальянцев за столом. Максимка от неожиданности не мог даже пошевелиться, только глядел на потянувшегося к кобуре солдата, не сводящего с него глаз. Перед глазами уже пронеслась вся жизнь, а на лице скользнула горькая ухмылка – пережить столько боев, выбраться из засады, не умереть от гранаты, упавшей в полуметре и чудом не взорвавшейся… И ради чего? Чтобы нарваться на фашистов в родном доме? – Но, – рыкнул один из итальянцев (видимо, командир), когда другой достал пистолет и уже начал целиться. – Мадре? – спросил он у Максимки, кивнув на застывшую в ужасе женщину. Паренек вздрогнул и коротко кивнул. – Об… Обнять и иди, – на ломаном русском сказал мужчина и рывком усадил обратно на скамью вскочившего солдата. Максимка медленно подошел к матери и крепко прижал ее к себе, чувствуя, как она дрожит от слез. У него и самого невольно скатилась слезинка, которую он тут же грубо вытер рукавом. Отпустив маму, он еще раз повернулся к солдатам и прохрипел нечто похожее на слова благодарности, вылетая из дома, пока те не передумали.

***

– И эти сволочи даже не устроили погоню за тобой? Не пальнули в спину из окна? – удивленно спрашивал у Плетнёва его товарищ, когда тот рассказал эту историю по возвращению. – Отожрались наверное украинским салом, вот и было лень вставать за каким-то щуплым солдафоном, – хохотнул другой. – Дурачье, – хмыкнул майор Литовченко, отвесив обоим по смачному подзатыльнику. – Не каждый союзник – герой, а не каждый немец или итальянец – гнида. Все мы люди, вот только разделены баррикадами.