"Ветер мой"

Прошло два дня, как на город стал падать дождь. Забитая тяжелой водяной пылью каморка теперь еще больше походит на темную крысиную нору, пахнет гнилым тряпьем и затопленной канализацией. В такие дни иллюзия жизни пропадает совсем, остается выживание и цель, со дна этого дождевого колодца выглядящая, как полное безумие. После рабочего дня ДжиА кроссовки достаются ему разбухшими и набравшими воды. Ей достаются ледяные капли с потолка и две рисовые лепешки, безвкусные размякшие от влаги. В такие дни они оба молчат. Безмолвие куда лучше неосторожно высказанной вслух безнадежности. Она забирается на продавленный матрац, пряча замерзшие ноги под куртку-одеяло, и смотрит куда-то перед собой. В тусклом свете каморки ДжиА сейчас очень похожа на песчаную статую. Такие делают для конкурсов свободные художники и оставляют вдоль побережья рассыпаться от ветра и подступающей приливом воды. Она слишком устала. Она, кажется, разлетится песчинками от малейшего прикосновения. На полу рядом лежат несколько монет сегодняшнего заработка. Он неловко сгребает их, сжимая в ладони, и поднимает голову, услышав тихий голос. - Это плохой день, я чувствую. В печени как будто черви завелись, крутит все плохо. Не ходи сегодня, сахиб. Ты болен и слаб, останься еще. - Я не могу остаться. - Ну не сегодня, завтра, может? Что тебе один день? - Денег совсем нет, Джи. - Будут, сахиб. Деньги не важнее тебя. Они будут, это я тебе говорю… Он, морщась от боли, натягивает тонкую куртку и оглядывается уже на пороге, девочка сворачивается в клубок, и в воздухе затихает мягкое бряцанье пластмассовых бусин на ее браслетах. Скользкие от дождя люди у входа в метро похожи на ворох юлящих в воде пиявок. Ближе к дверям они сжимают все сильнее, напоминая о еще не заживших ребрах и саднящей содранной коже на спине. Смеются, говорят, обжигаясь, едят исходящую ароматным паром выпечку, купленную здесь же, в палатке под ярким тентом, и одуряюще тепло пахнут домом. А у него денег ровно на билет метро, нет даже на обратный. И в животе все скручивает сухим голодным спазмом от запаха еды. Сегодня он слышит. Потоки грязной воды, стекающей по перекрытиям, в одну из ночей с громким хлопком лишили их с ДжиА электричества, а его еще и возможности зарядить плеер. Музыки больше нет. Чужие жизни наполняют голову, заставляя ускорять шаг, проталкиваться сквозь мокрые плащи, крашенные в пепельный пряди и планы на выходные. В груди алым комком жмется что-то похожее на обиду. Он так спешит, что почти не чувствует участившегося дыхания, но краешек Содемунгу оказывается таким же серым, как все вокруг. Глупо было ждать солнечных лучей, когда небо над городом одно. Одинаково низкое и темное повсюду. И его проводник, тот парень, похоже такое же порождение света. Он так и не появляется, сколько не высматривают его прищуренные от бьющей в лицо воды глаза-полумесяцы. Сегодня это пришибает сильнее, чем раньше. Ощущение несправедливости усиливается, ломая что-то внутри. Он ведь не хотел привыкать, но теперь уже не знает, как иначе. Всегда казалось, что это путь наверх, а сейчас он едва переставляет ноги, будто вязнущие в трясине, тянущей вниз. Дорога до клуба вновь тянется до самых новостроек, а разговор состоит из упрямых вопросительных знаков и неумолимых многоточий. - О, ты пришел уже? – равнодушно интересуется Мик, скользя с оттенком любопытства взглядом по тонкой фигуре у входа. – Быстро очухался. – усмехается, раскуривая дешевую сигару. Темные от загара пальцы на мгновение складываются лодочкой, прикрывая огонек зажигалки, и во влажном воздухе повисают густые серые кольца дыма. Хочется потрогать их, чтобы убедиться в бесплотности. - Как на кошке все заживает. Знаешь какое-то заклятье? - Авада Кедавра. – отвечает он, наверное, впервые. Охранник его не понимает и крутит пальцем у виска. В маленькой комнатке на втором этаже еще видны следы крови. Трещит и мигает лампочка под красным абажуром торшера. Он аккуратно протирает пол и ножки кровати от бурых пятен, открывает скрипучее окно, выпуская застоявшийся табачный дух, впуская дождь. Так было уже. Все это было: и кровь, и въевшиеся, кажется в кожу, запахи клуба и боль, тихо стонущая, если вдруг начинаешь о ней забывать. Откуда этот привкус чужого среди привычных до оскомины вещей? Что-то не так. В этой комнате или в нем самом сегодня изменилась какая-то важная деталь. И это никак не дает покоя, скребет предощущением по нервам, разжевывает его губы и заставляет вздрагивать от редких шорохов за дверью. Впервые за прошедшие несколько дней он видит себя в зеркале. Худой, с запавшими глазами и тем желтоватым оттенком кожи, что остается после затяжной болезни. В синей коробке из-под обуви, спрятанной в стенном шкафу, может, найдется что-то, чтобы справится с этой бедой. Косметики нет. Чьи-то проворные руки успели пройтись по комнате в его отсутствие. Сложно их винить. Когда кого-то выносят в окровавленной простыне, обычно это значит, что косметика ему уже не понадобится. Густой крем для рук смягчает огрубевшую кожу, бежевая лента перехватывает в хвост отросшие волосы. Все становится прежним, если не встречаться взглядом с тем, в зеркале. Он совсем чужой сегодня – холодный и дикий. Словно и не его. Словно принадлежит кому-то, кто не имеет ни малейшего отношения к этому месту и к парню с красивым лисьим изгибом глаз. В душном зале внизу еще пусто. Истеричную саксофонную ноту выводит музыкальный автомат, и смазливый бармен филиппинец расставляет на стойке свежевымытые стеклянные стаканы. Он подходит, останавливаясь в нескольких шагах то ли стесняясь, то ли боясь помешать. Нерешительно изображает блеклое подобие улыбки, когда повелитель коктейлей, наконец, замечает и делает пригласительный жест к высокому барному стулу. Нет, они не друзья и не приятели. Он вообще не уверен, что на свете есть хоть один человек, отдаленно претендующий на что-то из этого. Даже ДжиА. Он просто знает, почему она все еще рядом и этого достаточно. Бармен из другой категории. Из тех, с кем хотелось бы, и кто мог бы, а дальше сплошные «но» и «если». В один из слишком холодных вечеров, когда с жизнью у матери и ее дружка было уже покончено, а до каморки оставалось еще недели две ночевок на улице, филиппинец одолжил свой свитер. Без драм, излишнего участия и расспросов. Просто снял и запихнул в его окоченевшие руки. Домой к себе, правда, пойти не предложил, объяснив наличием младшей сестры в том возрасте, когда влюбляешься во всех на свете, а уж в таких красавчиков… Это был первый раз, в который его внешность – тайный предмет гордости - вдруг стала грехом. Конечно же, это большой напряг, объяснять девочке подростку, почему вот именно с ним совсем никак нельзя. Почему руки мыть после раза два и ни в коем случае ни слова маме. Тут не на что обижаться, он даже был благодарен за дистанцию. Тогда еще страшнее, чем сейчас было вдруг ощутить надежду. Или привыкнуть к чужому дому, хоть на секунду поверив в свою причастность. Это был хороший урок. - Бэнджи-ши, здравствуйте. – филиппинец его ровесник, но в негласной иерархии клуба тот, кто считает деньги несоизмеримо выше даже самой красивой шлюхи. – Как ваше здоровье? – здесь просительные интонации в голосе звучат настолько уместно и логично, что сложно представить, что где-то вне он способен говорить иначе. - Это вопрос, который я должен задавать. – демонстрируя ямочки на щеках, усмехается бармен и кидает короткий взгляд на лицо. – Не думал, что увижу тебя снова. - Да… - неловко говорит он, чувствуя себя не в своей тарелке от почти сочувственного тона. Это унижает, напоминает о грязи – заставляет принять себя слабым. Это стыдно слышать даже от него. Хочется уйти, но пришел он не отстаивать остатки гордости. – Бэнджи-ши, я хотел спросить… - Да, я понял. Я проверял недавно. – смеется бармен. – И там что-то есть. Сейчас. Жди сиди. Самая главная ценность филиппинца за барной стойкой заключается в наличии у него телефона со встроенным интернет браузером. Зал постепенно заполняется людьми. Еще не теми, из-за которых ему бы стоило начать улыбаться, но работы у Бэнджи прибавилось, и такое важное «жди» теперь способно растянуться надолго. Он нетерпеливо ерзает на стуле, поглядывая на нескольких посетителей, похоже, вознамерившихся провести у барной стойки всю ночь. Даже пустой желудок и болезненно ноющие ребра сейчас отступают перед новым непривычным ощущением. Если бы он попытался дать ему определение, едва оно бы вышло конкретным, в одно слово. Скорее растянулось на описание ощущений: восторга, страха, восторга, неуверенности, восторга, ужаса… Надежда слишком часто оборачивается фальшивкой, чтобы он мог позволить себе роскошь принять ее в себе так сразу. Чтобы немного отвлечься, бесцельно оглядывает пустующие столы и очередных новичков, старательно показывающих услужливость. Они еще не знают, что ранние клиенты – пустышки, приходящие пропустить стаканчик после работы или сбежать от нудной жены. Их разговоры – бесконечное нытье о собственной несчастной доле, а все, что удастся от них получить эквивалентно этой самой несчастной доле. Хорошие деньги не здесь и не с людьми в затертых пиджаках офисных клерков. По-настоящему хорошие деньги приносят комнаты второго этажа, хотя и гудят перенапряженными мышцами и тупой болью синяков. А иных и ломают. Очередь у стойки, кажется, становится все больше. Филиппинец коротко разводит руками и спешит улыбнуться очередному клиенту. - Эй, ты! Он оборачивается и почти падает, стараясь быстрее слезть со стула, увидев в дверном проеме одного из старших помощников Хозяина, белозубого ШинУ. Бэнджи отворачивается, принимаясь с удвоенной энергией улыбаться и натирать стаканы. - Пришел? А с рожей что? Ты собираешься встречать клиентов с такой рожей?! Соответственно негласному правилу, в этих моментах положено молчать. Даже если можешь предложить три десятка вариантов решения проблемы, молчи. Все они окажутся неверными, потому что маленьким розовым таблеткам в желудке этого человека не нравятся говоруны, и еще больше они не нравятся тем, что уже странствуют в кровеносной системе, творя магию перевоплощения ШинУ, младшего внебрачного сына мелкого лавочника, в великолепного ШинУ, имеющего власть и право. - За сколько ты хочешь продать это выцветшее барахло? У тебя кожа, как затасканные трусы старой шлюхи! Ты ЭТО собираешься предложить клиентам?! Вали отсюда! - ШинУ-ши… - от недавнего подъема не осталось и следа. Алый комок внутри, кажется, прожигает насквозь, становясь материальным, причиняя боль. Он сам не верит, что говорит что-то вслух. Не чувствует собственных дрожащих рук, вцепившихся в выступающие боковые швы джинсов. Зная взрывной характер помощника, можно представить такое количество наказаний за один только прямой взгляд, что даже связно думать при нем иногда не получается. Но если сейчас он уйдет, придется идти пешком через весь город. Придется вернуться в их залитую водой каморку, лечь на матрац рядом с ДжиА и ждать пока их мертвые тела найдет кто-то из соседей. – ШинУ-ши, я нанесу грим… Позвольте мне остаться. – произносит он тихо и твердо, сам себе со стороны напоминая сумасшедшего, взявшегося спорить с летящим в голову камнем. Ощущение непривычной чуждости происходящего усиливается. Предназначенные ему удары повисают в воздухе. В зал вваливается большая пьяная компания. Он не успевает рассмотреть, насколько солидные гости к ним пожаловали, помощник встает, закрывая испорченный товар собой, а после и вовсе заталкивает его в простенок с лестницей на второй этаж. - Двадцать минут тебе намазать рожу, потом сам лично выкину. Понял? - Понял. Крутая лестница заканчивается небольшой площадкой и серым деревом закрытых дверей. Вот теперь он теряется. Комок в груди растет, выталкивая воздух, мешая дышать. Он прижимает руки ко рту, стараясь успокоиться. За время, проведенное в клубе, рисунок трещин на асфальте заднего двора он выучил лучше, чем имена и лица людей за этими дверями. К кому обратиться? Здесь не принято делиться, тем более новый хозяин его косметики не захочет, чтобы она была найдена. Раньше он часто слышал ругань на этой площадке. Драки, сломанные в кровь ногти, выдранные волосы. Каждый старался испортить внешность другому, чтобы выгодно выглядеть на его фоне. Заработать больше. Разве станут они помогать? Подаренные двадцать минут бесполезно тают за разглядыванием пластиковой стойки с искусственными цветами и попытками превратить хриплые всхлипы обратно во вдохи. - Да, в жопу я ебал эту страну! Хотя сейчас, конечно, она меня ебет, но через пару месяцев сверху буду я, хер даю на отсечение! Ахаха И не ебет, что хероотсечение и есть то, за чем я приехала! Взгляд темных лисьих глаз поднимается и застывает на створке, за которой громко раздается грубый мужской голос. Вперемежку звучат корейские и русские слова, и он не до конца понимает суть разговора, но зато слышит смех. Смех – это хорошо. Это значит, что русская звезда уже пьяна и в настроении. Ее он тоже видел только мельком и никогда не разговаривал. Но никогда и не слышал, чтобы она участвовала в чьих-то разборках. Это диковинка, у нее здесь нет конкурентов, и делить ей с ними нечего. Стук выходит громким и каким-то суматошным. Наверное, рука неосознанно подстраивается под бешеный ритм пульса. - Кого там…? – интересуются за дверью, и следом слышатся тяжелые шаги. – Я сказала, что выйду позже, хуле неясного? Он каменеет, когда весь дверной проем заполняет мощная фигура, касаясь плечами откосов. Так близко к огромной русской он никогда еще не был. Как-то выходит выдавить из себя приветствие и поклониться, отмечая мимоходом гигантский размер черных лакированных туфлей. Тыльной стороной ладони проходится по влажным ресницам и остается в просительном полупоклоне, чувствуя, как кровь приливает к вискам. - Да, килька одна узкоглазая приперлась, хрен знает, чего ему надо. Эй! Рыба моя! Чего скрючился-то? Чего приперся? – громовой голос звучит, как угроза, сам по себе, вне интонаций. Он успевает пожалеть, что постучался сюда. – Ты глухой? Что за херов ревматизм ты тут мне показываешь? - Наташа-ши…, мне очень нужна ваша помощь, пожалуйста… - каким-то чужим глухим шепотом говорит он. - Хуижалуйста. – передразнивает русская, громко и басовито смеясь. – Помощь, говорит, моя нужна! – поясняет она, обращаясь к невидимому собеседнику. – Обдолбался, что ли? Ну-ка, глазки-то мутные мне свои покажи! Он поднимает голову, все еще не решаясь разогнуться, и смотрит на огромную блондинку снизу вверх. В крупной руке, прижатый к уху мобильный телефон кажется игрушкой или лакомством, которое того и гляди исчезнет за пухлыми блестящими от толстого слоя помады губами. - Ебаный попугай, да это не килька, это, бля, один скелет от кильки ко мне приперся. – снова смеется русская, брезгливо разглядывая визитера, и наклоняется ниже, обдавая тяжелым сладким запахом духов, алкоголя и крепкого табака. – Я ничем не барыжу, дорогуша! И денег не дам! Понятно? Пиздуй отсюда. Давай-давай, проваливай! Чуть было проснувшаяся надежда развеивается с такой скоростью, что он не успевает придумать новых слов для просьбы и только все повторяет: - Наташа-ши…, пожалуйста…, пожалуйста… - голова сама собой опускается, а глаза крепко зажмуриваются. Потому что если оставить их открытыми, хлынут слезы. Неуклюже качнувшись вперед, он опускается на колени, упираясь руками в пол рядом с красивыми туфлями на огромном каблуке за несколько секунд до того, как они сменяются закрывающейся дверью. Лоб касается прохладных досок пола, а подрагивающие губы все продолжают говорить. – Я не прошу денег… Не возьму ничего… Пожалуйста… - Бляя, сидит там ноет теперь… Тебе, что, мало нахерачили? Еще хочешь? – доносится из приоткрытой створки вместе со звуком наполняющегося стакана и шуршанием целлофана. - Да, недели две назад эту кильку в спермате с пола соскребали. Как с Агнессой с Володарки, помнишь, херня была? Такую конфетку угробили, суки. Гандоны везде одинаковые, не говори… Выебут, руки переломают и рожей еще возить будут, какая ты хуевая… Скоты, бля… Русская принимается увлеченно делиться впечатлениями, похоже, начисто забыв о его существовании. А он все сидит у порога и сам уже не знает, чего ждет. Точнее прекрасно осознавая, что идти ему больше некуда. Из проема между дверью и полом сквозит сырым воздухом открытого окна, примораживающим мокрые от слез пальцы. От запаха еды желудок вновь выкручивает болезненным спазмом, вызывая тошноту. Кто-то поднимается по лестнице. Слышно влажный звук поцелуев и жесткое шуршание джинсовой ткани. Совсем рядом шаркают и сбиваются шаги, и тихий смех стекает в стоны. Видимо, эти двое решили не ждать до кровати и собирают теперь своей торопливой прелюдией стены коридора. Его обходят, как неудобно отставленный стул. Щелкает замок, и он снова остается один. Монолог в комнате прерывается то смехом, то снова звуком плещущейся жидкости, русская говорит все громче и агрессивней. Теперь уже про чьих-то детей, оставшихся сиротами и сраных латентных ублюдков, готовых уродовать любого, кто в них зародит сомнения в собственной натуральности. Эй! Рыба тухлая…, ты здесь…? Килька, мать твою, сдох там, что ли?! - Вы мне? - Хуимне. Иди сюда. Он приподнимает голову от пола, все еще чувствуя, как разбивается о доски частое дыхание. И не решаясь, подняться или хотя бы просто поверить в то, что его позвали, несильно толкает дверь и вползает в комнату на четвереньках, вновь замирая на пороге. Просыпающиеся нервные окончания неприятно покалывают затекшие от сидения в одной позе ноги. Пол в комнате засеян рассыпанными тут и там остатками русского наркотика. Он никогда еще не встречал вещества, вызывающего такое сильное привыкание. Каждая мимолетная встреча с русской в стенах клуба сопровождалась его употреблением. Ни на секунду она не выпускала его из рук, словно на этом держалась вся ее жизнь. Ему даже было немного жаль эту огромную почти женщину, потому что это действительно страшно, когда не способен жить вне кайфа ни секунды. - Руки вытяни вперед. – командует русская с кресла, на котором сидит, словно особа королевских кровей. На полу рядом полупустая бутылка водки и скрутившиеся тонкими спиралями использованные полоски для эпиляции. Решив, что его позвали, чтобы убраться, он протягивает к ним ладони. Но хозяйка комнаты одергивает и царственно наклоняется ближе с высоты своего огромного роста. - Да не так, безмозглый, бля! Вены покажи. Он смущается собственной ошибки. Конечно, логично думать, что так унижаться его заставила ломка. Здесь почти все принимают что-то, сверх маленьких таблеток «для настроения» из рук Хозяина. И он, вполне возможно, принимал бы тоже, если бы были деньги, и не было цели. Иногда он даже завидовал радужным снам, которые испытывают другие. В них так легко. Но слишком глупо было бы променять на них хотя бы призрак своего будущего. Исправляя оплошность, он переворачивает руки, раскрывая девственно чистые нитки вен на сгибах локтей. И сам внимательно смотрит, как будто боится, что там вдруг появятся следы от шприца. - Не, слушай, нету нихуя… - констатирует Наташа в телефонную трубку и с громким хрустом надкусывает что-то невероятно вкусно пахнущее зажатое в ее руке, принимаясь пережевывать. - Так ты чего ко мне приперся-то, радость моя? – С набитым ртом интересуется она. - Мне нужна помощь… - Хуемощь, блядь. Какая помощь-то, скажи по-человечески. Рубашку тебе крестиком вышить? Трахнуть тебя? Усыновить? Или что? - Мне нужна косметика… Я плохо выгляжу, Наташа-ши… Мне нужно выглядеть хорошо, но я не могу. Денег нет. Деньги нужны… Я не прошу у вас. Мне просто очень нужно выглядеть хорошо сейчас… Пожалуйста… - Фу блядь, ну ты послушай, из-за косметики мне тут драму закатил. Ебаные педики… Заходи. Только я к твоей роже и пальцем не прикоснусь. - Я сам. Спасибо. Я сам… Несмотря на быстро темнеющую перед глазами картинку, встать получается довольно ровно. Он доходит до зеркала и собирается опуститься на стул, но он оказывается уже занят большим целлофановым пакетом, распространяющим по комнате божественные запахи еды. Сесть снова приходится на пол. И старательно смотреть в блестящую металлическую коробку с баночками тона и блестящими тюбиками губной помады. Он плотно сжимает губы, боясь, как бы наполняющая его рот слюна не потекла по подбородку, и, опасливо косясь на свою спасительницу, вновь занятую разговором, начинает раскладывать косметику у своих ног. _______ Ан ДжеХе, вероятно, уже очень давно не был вне города. То есть он уже очень давно не был вне города так долго, чтобы ощутить эффект кем-то заботливо заклеенных наглухо глаз. Простая логика говорит о том, что ночь – это темно. Привычка жителя мегаполиса капризно ноет о фонарях, фарах, настольных лампах и ярко подсвеченных вывесках круглосуточных заведений – обо всем, что делает это время суток комфортным для неспящих. Закат начинался так долго и красочно, как кассовое бродвейское представление. Рассыпал апельсиново-желтую пыльцу на стрекочущую на все лады поляну, раскрасил тропической охрой стволы и зелень деревьев. Даже затихающие ко сну макаки в медных брызгах заходящего солнца выглядели почти торжественно. А потом все резко кончилось. Ольчжан не успел ни насладиться красотой момента, ни растереть до конца липкое, но жутко питательное кокосовое молочко по рукам и шее, когда видимость вокруг упала до нуля. - Во, темнотища какая! – откуда-то со стороны улицы доносится восхищенный возглас Дону. И следом грохот падающего Дону. Хохот смеющегося Дону. Шаги Дону, встающего и наугад добредающего до хижины. Шелест импровизированной двери. – ДжеХе-ши, ты спишь уже? Слышал, как я упал смешно? Я обо что-то споткнулся и прямо на животе подъехал ко входу, как серфер на доске! Кожу содрал, наверное, щиплет. И футболку обезьяны утащили куда-то. Где ее искать? Но смешно было. Жалко ты не видел. Ты спишь? - Нет, смотрю новое шоу по KBS. - Правда?! - Нет. - Ааа… а я думал, что ты спишь уже. - Зачем тогда задавал вопросы, если думал, что сплю? - Ну, подумал, вдруг не спишь. -… Дону долго возится, укладываясь на охапке листьев у противоположной стены. Улегшись, крутится, бьется, похоже, коленками о стебли бамбука. Шумит, шуршит, грохочет и смеется сам с собой. Если бы не выматывающий сменяющимся интенсивом день, Дже уже сказал бы ему что-нибудь гневное, но усталость сделала каменно-тяжелым не только его тело, но и мозг, никак не желающий вместо заслуженного сна устраивать разборки. Ольчжан с блаженством вытягивается на своем зеленом ложе, к этому моменту уже совершенно равнодушно упираясь ногами в чей-то мягкий меховой бок, и за секунду проваливается в глубокий сон. - ДжеХе-ши…, ты спишь? – шелестит над ухом до боли и судорог знакомый голос. – ДжеХе-ши, проснись, пожалуйста, мне очень надо… - Что…? – не открывая глаз, да и рта, почти не открывая тоже, интересуется блоковец. В его отключенном на ночь мозге мелькает надежда, что, возможно, получится решить эту проблему, особо не просыпаясь. - ДжеХе-ши, мне надо в туалет. - Я не против. - А ты пойдешь? - Нет. - Но мне ооочень-очень надо. - Ты без зрителей не можешь, что ли, блядь? – начинает потихоньку просыпаться Ан ДжеХе. – Или у вас в группе принято всех будить и вести толпой на горшок посреди ночи?! - Я боюсь темноты. – отчего-то шепотом сообщает Дону и смыкает пальцы на запястье ольчжана, потряхивая. – Пойдем со мной до ямы, а? - Блядь, пиздец. – делится Дже, садясь и, высвобождая руку, ерошит растрепанные со сна волосы. – Ты вот здесь где-нибудь, за порогом, это сделать не можешь? Сам? - Нее, - судя по движениям воздуха, Дону мотает головой, - здесь никак не можу… Обезьяны потом унюхают и тоже станут. Пойдем, а? – умоляюще выводит он и тянет вверх, снова хватая за запястье. - Мне уже, страсть, как туда надо. Признав доводы достаточно вескими, ольчжан встает, с трудом разлепляя веки. Хотя и не чувствует большой разницы между открытыми и закрытыми – и так и так не видно одинаково нихрена. На поляне гуляет теплый ночной ветерок, разгоняя вокруг клоками пар остывающего ручья, запах разогретой за день травы и животный обезьяний дух от завешенных макаками деревьев. Все еще крепко держащий его за руку Дону прет, как ледокол «Иван Тарасов», спеша к заветной яме. Дже едва успевает переставлять ноги вслед за ним, но тормозить не просит. Есть в этом что-то приятное, в таком напоре и настойчивости, даже если речь идет о совместном походе в туалет. Трудности начинаются сразу за первой полосой деревьев. - Дыши потише, ДжеХе-ши, тут, скорее всего, куча страшных хищников! – громко шепчет инфинитовец, как заводной волчок крутясь по сторонам и припрыгивая. – Если они нас услышат, обязательно сожрут! Я видел, как они быстро кидаются и отъедают сразу что-нибудь жизненноважное! По телеку показывали. Жуть такая! Если они вдруг все кинуться, а я так и не пописал еще… Слышишь, что говорю? - Слышу. – отвечает сосредоточенно натирающий свободной рукой глаза ольчжан, не удосужившись снизить громкость до шепота. Дону трактует это по-своему. - А может ты и прав! – теперь почти криком продолжает он, все крепче сжимая запястье плетущегося следом провожатого и как эхолокатор накручивая головой в поисках предполагаемых людоедов. – Может, наоборот, надо говорить громко, и тогда они подумают, что мы слишком крутые, если так громко разговариваем, и не полезут нас жрать, да?! - Да. - Ох, вилки-опилки! Я наступил на змею! - Это палка. - Она шевельнулась у меня под ногой, клянусь! - От твоих воплей даже палки пытаются уползти. - Ааа! Что й то там?! - Ничего. - А почему оно так смотрит?! Я сейчас, кажется, описаюсь! - Отлично. И сразу пойдем обратно. - Если я сделаю это прямо в штаны, ДжеХе-ши, то завтра мне придется ходить голым, пока не высохнет одежда. Футболки-то у меня уже нет… Хотя они же тут все ходят голыми, наверное, никто не обратит внимания. - А меня ты уже в расчет не берешь? - Ну, ты же моя самка! – хохочет Дону. – Тем более, с детенышем почти. Чего ты там не видела! Ай! За что? - Для улучшения мозгового кровообращения, блядь. - Суровая женщина… Ай! Не надо-не надо, не дерись, я больше не буду! Не отпускай только мою руку, пожалуйста! - Я, что, должен держать тебя за руку, пока ты тут опорожняешься? - Это недолго же! Я не хочу потеряться в темноте! - Куда ты собрался тут потеряться? Боишься, напором тебя твоим снесет? - Ай, ДжеХе-ши, я уже почти все расстегнул, осталось пописать. - Не надо мне об этом сообщать. - Не буду. Вопреки прогнозам Дону, дело затягивается. Сначала из-за открываемой упрямо одной рукой застежки, потом из-за очередной хищной палки и нескончаемого истеричного трепа в итоге. Дже демонстрирует чудеса терпения. Отчасти потому что все еще толком не проснулся, отчасти от того, как мелко дрожит сжимающая его запястье рука. В конце концов, никто еще не умер, присутствуя на этом священном мероприятии в исполнении другого. Пусть держится, если так не страшно. - Что ты так переживаешь из-за этого, я не пойму? Мы писаем иногда вместе, если туалет такой большой, знаешь, как в торговых центрах. И моемся тоже. Мы с Хоей иногда моемся совсем вместе голые. И ничего. Он не ругается. Так весело и быстро наоборот. Так все быстро вместе помоются, и никто не ждет целую вечность. И партии учим так тоже, бывает. По очереди берем друг у друга микрофон и читаем туда прям в душе. - Микрофон друг у друга берете и туда…хм? - Ну, микрофон - шампунь или, там, гель для умывания. Или даже сам душ. Или крем. Или тюбик какой-нибудь. А вы так не моетесь вместе голые? - Нет. - Одетые вместе моетесь, что ли? - Отдельно моемся. - Скучно вам. - Да уж. Смертельно. Обратный путь занимает времени в два раза меньше. Теперь не отвлекаемый другими проблемами Дону окончательно углубляется в ужасающие видения изо всех окрестных кустов и говорит, кажется, на пределе возможной для человека скорости, а еще дрожит и жмется всем своим лишенным футболки телом к утомленно вышагивающему рядом Дже. Громко раскатисто смеется, сгибаясь пополам, и тычется лицом в живот и бока ольчжана, вызывая щекотку и еще одну вполне привычную реакцию на обнаженную кожу и чужое дыхание, влажным горячим паром пробирающееся сквозь одежду. Как бы ни раздражало дурацкое ребячество, невозможно не чувствовать крепкий рельеф обхватывающих рук, и сбивающиеся от смеха стоны танцора обманывают воображение тяжелыми и прерывистыми выдохами. Дже нервно сглатывает и пытается отстраниться. Сейчас не самое лучшее время обнаружить свои предпочтения, все больше заметные через обтягивающую ткань брюк. Впрочем, Дону отстраняется сам. Неожиданно и отчего-то неприятно. Ольчжан по инерции делает несколько шагов вперед один, а после поворачивается в поисках пропажи. Поляна мерцает ровным серебристым сиянием от тысяч светлячков, но инфинитовец завороженно смотрит вверх. Ночное небо глубокого темного цвета похоже на бархатную подушку с рассыпанными на ней бриллиантами звезд. Дже тоже невольно поднимает голову, отдаваясь странному ощущению полета, будто блестящий далекими искрами небосвод затягивает в свою бесконечность. Миллионы оттенков синего и серого сливаются в завитки туманностей и рассеиваются на землю призрачным светом. Среди тихо шепчущей от ветра травы и вскриков ночных птиц ДжеХе различает далекое дыхание моря, доносящееся с пляжа, и никак не может избавиться от иллюзии, что это мерное урчание исходит из самых глубин распахнутого над головой космоса. - Ты очень красивый, когда сонный и смотришь вверх. – сообщает Дону и берет за руку. Его ладонь горячая, несмотря на ветерок, а в улыбающихся глазах застыл блеск ночных светил, словно пойманный каким-то хитрым приемом. – Пойдем спать теперь, что ли? - Здесь достаточно светло, чтобы ты мог дойти сам. – брюзжит скорее для порядка ольчжан, но руку не отнимает, смиренно ведя инфинитовца к хижине. – Я тебе собака-поводырь, что ли? - Так мне не страшно. – поясняет Дону, пожимая плечами. – С тобой мне спокойно, почти как с Сонгю хёном. С ним тоже спокойно. Ты же будешь меня защищать, если кто-то вдруг нападет? Я вот тебя буду… У Ан ДжеХе никогда не было брата или серьезных отношений. Его семье, неугомонным Block B, всего три года, и вне группы у него также нет ни друзей, ни хороших знакомых. Нет ничего важнее группы: их песен, клипов, их планов, их девушек, совместно заработанных денег и общих трат, их удовольствий и бед. Совершенно инородное присутствие Дону сбивает с толку. Сбивает в жесткий горб кучу листьев на постели Дже, куда тот укладывается тоже и мгновенно засыпает рядом. А ольчжан непривычно задумчив. Сходящее возбуждение оставляет неприятную тянущую резь, еще разочарование и, как ни странно, надежду. Он позволяет всему этому странствовать по мыслям, сознательно возвращаясь к прошлому даже на этом уровне, ощущений. В оставшуюся в дверном проеме щель ему видно огромную круглую, как кусок сливочного сыра, луну. Прошло уже много месяцев с тех пор, как та, другая, лимонно-желтая луна была единственным источником света в его жизни. Смотрел ли он на небо после хоть раз? Наверное, не было времени. Он слишком сильно желал то, что смог, наконец, получить, и все остальное на свете отошло на второй план. Сладко сопит такой странный рядом Дону, ольчжан осторожно кладет руку поверх его плеча, ощущая под пальцами ровное тепло обнаженной кожи и сонно расслабленные мышцы. Дону не помнит его. Первое, что попадает в зону внимания, когда утром ольчжан открывает глаза – все тот же Дону. Фруктовый с небольшой примесью древесных соков запах мягко окутывает сознание. И сам его обладатель так же мягко окутывает всего остального Дже, успев закинуть на него ноги и, обвивая талию, ладно умостить ладони на упругих ягодицах соседа по куче листьев. Снаружи раздаются трели разбуженных солнцем птиц, и обезьянья деревня уже оглашает окрестности шумом своих повседневных дел. Вставать совсем не хочется. Да, и капкан упрямых рук Дону такую возможность исключает. Жесткие волосы инфинитовца анимэшным ежом торчат в разные стороны, а на лице отсутствует и тень обычной непосредственности. Свою руку ДжеХе находит там, где оставил вчера – на плече танцора. Лениво потягиваясь, он проводит вниз по голой спине, наслаждаясь нежностью кожи, и останавливается на мягкой выемке у поясницы. Рот Дону так близко, что теплое дыхание касается лица. Его губы алые с тонкими полосками складочек, похожие на спелую малину. В их уголках притаилась улыбка. Дже неожиданно вдруг понимает, почему его так сильно все это время раздражало поведение инфинитовца. Сквозь дурацкие выкрутасы слишком видно спокойную силу Дону и иронично выгнутые брови, крепкие обтянутые джинсами бедра и ровное тепло – все то, что призывает не сводить с него взгляда. Это глупо, но в том, чтобы быть его самкой, и правда, есть положительные стороны. Не говоря уже о том, что творит с воображением ольчжана сочетание четко очерченного рельефа предплечий и солнечной улыбки, будто явившейся из прошлых снов. И вот тут, когда уже готов быть благодарным за заботу, присутствие и кокосовое молочко для кожи, оказывается, что в набор входят еще и ночные прогулки в туалет, безумный треп, внезапные танцы, беседы с обезьянами и прочие аксессуары для умалишенных. Не вяжется одно с другим; не клеится воедино в сознании тот, обитатель светлых улиц с крепкими объятиями и второй - незрелыш. Как с ним себя вести? Доверять ему? Или воспитывать? Но спящий Дону совсем другой. Сейчас очень легко поверить, что это – тот самый человек, сумевший за несколько часов построить жилище и найти еду. Человек со стопроцентной выживаемостью и трезвой логикой в действиях. Рядом с ним можно чувствовать себя уверенно. Вне группы для ольчжана это ощущение абсолютно чуждо, но отрицать его невозможно. Он смотрит в лицо танцора долгим изучающим взглядом. На длинные подрагивающие ресницы и широкие дуги густых бровей, на пухлые губы. Такие можно целовать бесконечно. ДжеХе зачем-то смотрит на них, чувствуя, как возвращается испытанное ночью возбуждение. Совсем такое, как десятки раз прежде, но в этот раз требовательное и обоснованное, как никогда. Прямо над их головами воздух делит тонкая полоса солнечного света, чуть касается кончика носа спящего инфинитовца и теряется в мохнатой от листвы стене. Дже пересекает ее и, на секунду замерев, осторожно касается мягких губ Дону, смыкая на них свои. Целовать его странно. Совсем не так, как представлялось. Страшно, неверно, волнующе и очень приятно. Мгновенная реакция, которую выдает тело – желание коснуться, сразу всего, всем собой. Дже чувствует себя сумасшедшим. Коротко и судорожно выдыхает в приоткрытый рот, тут же пугаясь, что это было слишком громко. Заглядывает в лицо Дону, боясь увидеть признаки пробуждения. Впервые за годы он смотрит на него без фальшивого равнодушия. Смотрит так, как смотрел все те прогулки по разные стороны границы сеульских районов. Несмело. И позволяет ненадолго себе забыться. Представить, что это самое обычное утро, когда они просыпаются вместе. Разве не делал он так никогда раньше? Не представлял? И сейчас это снова яркий сон, и теплые касания его ветра из Содемунгу просто еще один виток воображения. Боясь разбудить и все испортить, Дже отодвигается, оставляя между их лицами расстояние в несколько сантиметров. Пряди темных и светлых волос перемешиваются, путаясь в листве и солнце. Он прижимается бедрами и трется эрекцией о бедра Дону, чувствуя себя школьником, тайком подсматривающим за девочками в туалете и торопливо мастурбирующим, чтобы успеть к началу урока. От близости Дону ему слишком. Пульс в висках барабанит, разогревая кровь и еще, кажется, дыхание. Тонкими пальцами ольчжан проводит по своему бедру и останавливает их у застежки брюк, поддевая пуговицу. Ему не нужно долгих прелюдий, он хорошо знает свое тело. Обхватывает напряженный член и чуть массирует пальцами скользкую от смазки головку. Хватает воздух губами, стараясь не быть громким, с благодарностью приникая к теплому дыханию Дону. Сомкнув пальцы, быстро двигает рукой, царапая ладонь о жесткие металлические зубчики молнии. Внутри все срывается от головокружительного восторга и страха быть обнаруженным. Хорошо это или плохо, Дже не знает, сейчас важнее, что все это есть, что происходит на самом деле. Голова наполнена собственным шумным дыханием, тихим сопением Дону и шорохом листвы, выдающей каждое торопливое движение. Он сжимает зубами нижнюю губу, невольно вздрагивая и обдавая щеку спящего парня рядом короткими горячими выдохами. Немного влажная от жары кожа инфинитовца при каждом касании словно бьет током. Так хочется уткнуться носом в теплую выемку между его шеей и плечом, накрыть губами и горячим языком бесстыдно торчащие нежно-розовые соски. Вот прямо сейчас совсем, как в тех снах, очень нужно, чтобы и Дону рядом с ним тоже было слишком. Когда сознание уже почти накрывает оргазмом, ДжеХе вдруг чувствует посторонний взгляд. Не видит боковым зрением, а определяет именно чутьем. Он испуганно вскидывает голову сначала на Дону, но тот по-прежнему спит. Потом оглядывает пространство вокруг и шипит разъяренным котом, заметив сидящих на ногах инфинитовца обезьян. Они вытягивают шеи и, с любопытством заглядывая, наблюдают за его действиями. А самое ужасное, что некоторые еще и повторяют. - Ну-ка пошли вон, свиньи мохнатые! – вполголоса рычит на них Дже, привставая и вынужденно натягивая ниже длинный пиджак. – Уроды, блядь! Вам больше нехером заняться, что ли?! – ругается он, заливаясь краской стыда. И злится все больше то ли от присутствия лишних глаз, то ли от того, что по пришедшему в движение телу рядом, понимает - закончить начатое уже не получится. А может от смутной мысли, что очень ошибся, позволив себе подобное, и все это вообще неправильно. Только не с тем Дону, которого он теперь знает. Ольчжан садится, хмурый из-за стремительно портящегося настроения, вызывая панику среди собравшихся обезьяньих любителей порно соло. Борясь с желанием кинуться следом, провожает мрачным взглядом спешащую к выходу многоголосую, многолапую толпу. И не видит, как лежащий за его спиной Дону открывает глаза. Очень ясные для того, кто только что проснулся.