"Ветер мой"

- Чего уставился, жри давай! – уже основательно осипшим от криков голосом орет русская. Из ее рта вылетают крошки и брызги слюны. Она то принимается угрожающе близко махать огромными кулаками, то по-матерински нежно – насколько это возможно с ее басом - причитает, присаживаясь возле пострадавшего имущества. - Если ты снова отключишься и разобьешь еще одни румяна, я вырву нахер твои кривые руки!... Бляя, восемьсот баксов за них отдалааа… Сучонок! Зачем я вообще тебя пустила, скота! - Простите… - Хуистите! Ебаные дохлые педики! Жри, блядь, пока я тебе все это сама в рот не затолкала! – в подтверждение реальности выполнения обещанного она хватает пакет со снедью и ощутимо сильно впечатывает его в лицо сжавшегося на полу парня. Он еще толком не пришел в себя: в голове каша, замешанная на растерянности и ужасе от содеянного. Серые стены с разноцветным тряпьем и желтыми от старости плакатами американских актрис, кружатся перед глазами. Вокруг все засыпано мерцающими блестками разбитой и рассыпавшейся косметики, еще недавно крепко зажатой его руками. Он помнит только острую резь, поднимающуюся из желудка и бьющую в голову темнотой. Крики и угрозы хозяйки комнаты вгоняют в ступор и панику. Трясущимися руками он достает из пакета первое, что попадается, и торопливо запихивает в рот, толком не ощущая вкуса. Спешит, давится, аккуратно подведенные глаза наполняются слезами от кашля, а на пол, поверх румян, летят куски пережеванной пищи. - Рожу намазал, пожрал – хуле, хорошо устроилась, килька-дешевка! Ты мне отдашь все до копейки, запомни, дрянь! – грохочет над головой русская, усаживаясь рядом, и несколько раз припечатывает раскрытой ладонью по спине. – Жри, не спеши. Сдохнешь тут мне еще. На воды, запей. – Уже почти спокойно говорит она, протягивает высокий барный стакан и смотрит зло. – Заебал уже, реально. Пришел вроде недавно, а заебать успел пиздец как. Ты нахуя сюда приперся, если на ногах не стоишь? Кто тут нахрен с тобой будет нянчиться? - Я нормально… - Хуирмально, блядь. Скотина. Румяна не прощу! - Я отдам… - Чем? Жопой своей тощей? Я, может, и шлюха, но баба приличная, понял? Пожалела, обогрела. А ты выебываться продолжаешь. Отдаст он… Тебе лет-то сколько, что ты такой самоуверенный, пиздюшонок? - Я совершеннолетний, если вы об этом… - А если нет? Русская тянется за остатками водки и вытаскивает из пакета ароматно и жирно пахнущий сверток. С влажным хрустом разламывает его содержимое пополам и, подтянув повыше короткую юбку, садится рядом, разводя в стороны и сгибая в коленях ноги. – Аж яйца вспотели, пока тут с тобой вожусь. – жалуется она и характерным жестом расправляет содержимое трусов. – Так ты скажи, ты сдохнуть тут решил? Или ты просто обычный безмозглый долбоеб, не способный ни на что, кроме как зад подставлять? – произносит громадина и, в ожидании ответа, щедро прихлебывает из горла. – Думаешь, очень крутой, да? – морщась от алкоголя, продолжает она допрос и, основательно надкусывая то самое, ароматное, в промасленной бумаге, сует бутылку с остатками водки ему в руку. - Давай, исповедуйся, пока тетя Наташа в настроении тебя слушать. – чувствуя заминку, она подпинывает парня в бок. – Семечки будешь? Он с ужасом шарахается от раскрытой ладони, протягивающей горсть того страшного наркотика, что постоянно таскает с собой русская, и интенсивно мотает головой. Крупные темные семена переливаются маслянистым блеском, притягивая взгляд. Где она их достает, до сих пор остается загадкой. Ни один знакомый дилер о подобном не слышал. В клубе ходят дикие слухи, что их прямо по почте пересылает ей русская мафия. Чтобы как-то сгладить отказ, он даже делает небольшой глоток разящего спиртом алкоголя, любезно всученного ей, и очень старается его проглотить. - У меня еще тыквенные есть. – вновь пробует Наташа. И он снова отказывается, на всякий случай, молча, не зная, что сказать, чтобы не обидеть и с внутренней молитвой о том, чтобы не стала заставлять. Спасает провидение. В открытое окно вдруг врывается громкий раскатистый рык грома, а следующая за ним вспышка порождает электрический треск с резким химическим запахом плавящейся проводки. Помещение погружается в темноту, судя по возмущенным крикам и утробно стихающей музыке, захватывающую и нижний этаж клуба. Сырые сквозняки тут же приносят призраков всех страшных историй, которые он когда-либо слышал, и вместе со скорыми вдохами загоняют их внутрь. Если бы он был здесь один, уже бы задыхался от страха, но присутствие русской делает саму возможность боязни темных помещений глупой. - Ну, что за пиздец сегодня? – утомленно интересуется она, с раздражением отбрасывая семечки мелкой дробью куда-то в темноту. Включает телефон и освещает его лицо, заставляя прищуриться. – Сидишь? Он кивает с такой готовностью, будто его ответ способен многое прояснить. – Угу. – в темноте ярко подведенные лисьи глаза кажутся совсем огромными и черными. - Свет молнией наебнулся. – зачем-то поясняет собеседница и, потянувшись, смахивает со щеки парня хлебные крошки. Он напрягается, когда крупная ладонь задерживается, прижимаясь и закрывая собой половину лица. Пальцы небрежно отодвигают спадающую на глаза слишком длинную челку и убирают за ухо. – А ты, оказывается, красивый, килька. Носик, вон, ладный какой, губки. На актера какого-то похож… Ммм… не помню имени… - она делает вид, что задумалась, как бы играючи поглаживая его щеку. – Потрахать тебя, что ли, за румяна... – говорит русская и неожиданно громко смеется, беззастенчиво разглядывая перепуганного гостя. – Хорош ссать-то. Чего глаза выпучил, не трону я тебя, рыба тощая. Потом расплатишься, когда мяса хоть немного на кости свои наешь. - Я не стою восемьсот долларов. – отвечает он, опуская взгляд. И замирает внутри то ли от чувства вины за собственную несостоятельность, то ли от открывающихся перспектив секса с женоподобным вариантом русского Федора. Все так же сидит, прижавшись к стене, боясь чем-то себя выдать и снова вызвать гнев нетрезвой покровительницы. – Меня не хватит, чтобы отдать весь долг целиком. - Ничего, оформим тебе трахательный кредит. – великодушно предлагает хозяйка комнаты, снова заходясь смехом. – Будешь стараться, пока я не куплю себе такую же красивую коробочку, как эта. – кивает она куда-то в сторону катастрофы на полу. - Спасибо, что дали мне шанс, - благодарит он, вымучивая неуверенную улыбку, - я вас не разочарую. - Да уж попробуй. - Я очень-очень постараюсь. Огромное спасибо за вашу доброту. - Бляя… - морщится русская и убирает руку. - Ты серьезно меня сейчас за это благодаришь? Вот придурок же, господи... У основания лестницы снова попадается ШинУ, уже не такой самодовольный, как несколько минут назад. Помощник впихивает охапку белых парафиновых свечей и отправляет расставлять их по темному залу. Кое-где уже горят настольные подсвечники, и помещение выглядит непривычно уютно. В низкие окна бьет ветер, заставляя рамы жалобно постанывать и трястись, а внутри странно тихо и тепло. Посетители говорят вполголоса, все, кроме компании, что явилась незадолго до того, как его отправили наверх. Из угла, который они занимают, то и дело доносится смех и вскрики. Хотя он допускает, что это все же не та громкость, что могла бы быть, не появись в зале несколько десятков свечей. Они словно превратили всех в хранителей некоего таинства. На сцену, неловко выбрасывая вперед длинные ноги, забирается паренек из новеньких и, усевшись на табуретке, начинает неторопливо перебирать струны гитары. Очень тихо, для фона. Он обходит последние столики, оставляя на них кусочки живого света, и, заметив призывный жест бармена, спешит к стойке. Бэнджи без слов протягивает телефон, открытый на сайте электронной почты. После «чудес» второго этажа накатывает такая усталость, что кажется, уже не существует вещей, способных вызвать эмоции. Остается только досадливо поджимать губы и удивляться, как нечто настолько важное могло забыться. Впрочем, сердце все равно екает, когда дисплей, наконец, являет его письмо, самое первое в списке. Лаконичная подпись и яркая картинка в квадратике рядом. Не прочитанное. Руки дрожат от осознания важности момента. Он с трудом удерживается, чтобы не смеяться в голос. - Эй, ты! Ты же поешь? Хочется развернуться и ударить ШинУ. Он разворачивается, старательно изображая улыбку. - Я не очень хороший певец, ШинУ-ши. - Я тебе че, оперу сбабахать предлагаю? Просто песню можешь? Видишь, ебань какая с электричеством. Давай, пиздуй на сцену, повой там чего-нибудь. Хочется плюнуть на все и прочитать свое письмо. В груди тоскливо ноет нетерпение. Он кивает помощнику и кидает последний взгляд на окно с электронной почтой. На экране мобильного наворачивает круги белое кольцо загрузки. - Да…, ШинУ-ши… Конечно. Края небольшой сцены обиты серым от никотина и времени деревом. Под тихие щипки гитарных струн он что-то поет, путает слова, а, может, и мелодию. Белый пластик телефона на барной стойке горит ярче всех звезд, заставляя взгляд постоянно возвращаться к себе. Длинная челка неумолимо сползает на глаза, становясь еще одним щитом между ним и теми людьми, что отчего-то слушают его песни. Может, кто-то из них захочет оплатить сегодняшнюю ночь? А, может, он просто пошлет прямо сегодня это все к чертям. Ответ там, за белым кольцом загрузки. Голос дрожит и внутри, кажется, та же дрожь, что рождает обезумевший ветер, бьющийся в окна. Его будущее сейчас лежит на той стойке. Будущее, которого он пока так и не знает. Этот вечер - последнее воспоминание о клубе, как о части жизни. Теплый свет и сквозняки, качающие четкие тени на стенах. Запахи табака, дешевого геля для укладки волос и кислого разветренного алкоголя. Все это отчего-то останется в памяти ощущением утерянного дома. Извечные пустые разговоры, тягучие и нудные от усталых за день слов. Фальшивый смех малолеток, слишком тощих, чтобы быть красивыми, злых и старательных, как цирковые гиены. Каждую неделю новых. Мужчины. Разных возрастов, предпочтений и платежеспособности. С дорогим коньяком в округлом бокале на тонкой ножке или кособоком пиджаке, сшитом без всяких лекал в тесной лавке у овощных складов. Сегодня все они его зрители. С одинаковой оценкой во взгляде и медным грошом за любую самую унизительную услугу. Соответственно тарифу. Все то, что начинается сразу вслед за последним аккордом – одна из тысячи смертей, что предрекают в пути к богам жрецы индийских культов. Веер из образов раскрывается с громким треском тонких пластинок. На каждой свое. Русская, резко вскакивающая из-за стола пьяной компании и бьющая наотмашь одного из них. Спешащий к разгорающейся драке Мик. Бутылка у виска ШинУ, разбрызгивающая фейерверки осколков и вязкой бардовой слизи из его головы. Широко распахнутые глаза ДжиА, которая у самой сцены протягивает в смуглом кулачке пачку смятых вон. Перевернутая свеча и опаляющий жар… ___________ День кажется бесконечным, если его нечем занять. Эта беда не касается реактивного Дону, умудряющегося найти себе развлечения абсолютно где угодно. После фруктово-ягодного завтрака он усаживается, прислонившись спиной к стволу одного из деревьев на поляне, и принимается самозабвенно обучать собравшихся вокруг обезьян языку жестов. - Пока! – кричит рэпер и машет рукой, а потом валится на четвереньки, делая вид, что уползает. Местная публика встречает действо неистовыми воплями восторга, но повторять не спешит. Точнее, не спешит повторять разучиваемый прощальный жест, зато многие исправно опускаются на четыре лапы и бегут впереди своего падающего от смеха педагога. Приходится начинать заново, но Дону оказывается очень терпеливым преподавателем. Раз на двадцатый, когда после команды «пока» мимо проносится толпа макак, Дже не выдерживает. - Дону-ши, тебе не кажется, что нам стоит отсюда как-то выбираться? Увлеченный идущим полным ходом уроком танцор не слышит. Сейчас все его внимание поглощено одним из учеников, отчего-то впавшим в неудовольствие. Несмотря на грозный рык и демонстрацию достаточно длинных клыков, отважный Дону продолжает попытки наладить контакт. Он ловит раздраженное животное за заднюю ногу и очень глупо, на взгляд ольчжана, вытаскивает свернутый в трубочку язык, придвигаясь почти вплотную к сморщенной от гнева мордашке. Выглядит это до того нелепо и опасно, что блоковец делает несколько шагов по направлению к ним, готовый оказывать помощь идиоту с откушенным языком и разодранными щеками. Но, вероятно, книга Ким Сонгю и впрямь священный талмуд по обезьяноведению, потому что макака в руках рэпера вдруг расслабляется и, как ни в чем не бывало, садится на землю рядом с Дону. - Ты видел?! – кричит довольный инфинитовец. – Видел же?! Это всегда срабатывает! Я когда пришел, они меня чуть не разорвали сначала, а потом я схватил самую большую за ляжку и языком ей вот так все объяснил! - Что ты там ей объяснил? – недовольным голосом интересуется ДжеХё. - Что я большой самец, конечно! Они самкам свои эти…, ну, ахаха … достоинства… показывают и метят сразу все! – смеется Дону. – А я раздеваться чего-то застеснялся сначала… А потом придумал штуку с языком! Я сам это придумал! - Я, значит, самка, а у тебя во рту член, вместо языка? – понимающе кивает ольчжан и смотрит, как на душевнобольного. - Ну, хоть какое-то облегчение. Дже понимает, что большая половина того, что он говорит – откровенная издевка, и Дону ее не заслуживает. Прекрасно осознает свое поведение и даже отчасти его причины. Одна из них – ревность. Как это не прискорбно, прекрасный Ан ДжеХё на вторые сутки в тропическом раю не только принял социальную роль в обезьяньем сообществе, но и обучился ревновать своего супер популярного в местных кругах самца к его свите. Может, конечно, дело в отсутствии внимания, к которому ольчжан успел привыкнуть за время в Block B, но эта замечательная версия не объясняет другого. Навязчивого желания реализовать внезапно вернувшиеся сны. Со вчерашней ночи уже два раза он успел испытать чудовищный облом, до сих пор отдающий тянущей резью в паху. Что, понятно, не добавляет настроения. И в голове теперь тесно от мыслей и раздражения, на самого себя или виновника смятения. Не ясно. Пытаясь отвлечься, он бесцельно бродит в пределах опостылевшей поляны. С волос уперто слезает водруженный туда от солнца лопух, раздобытый Дону, а шикарный шелковый пиджак больше не вызывает беспокойства за группу. Теперь это просто надоедливая тряпка, пыльная и жаркая. Дже не снимает его только по одной причине: отчего-то кажется, что это последняя черта, за которой он станет предателем для Block B. Но он уже готов сдаться. Жара пропекает насквозь, до костей. И тот парень, от смеха которого вздрагивают листья на окрестных деревьях, постепенно сливается со своей копией, версии «Сеул 2010». Дже хочется бежать. Добраться до пляжа и попробовать решить эти проблемы вплавь. Кто знает, как далеко до картонного горизонта? Он упрется в него руками и убедится, что все это только декорации, а потом еще долго будет припоминать окружающим нелепый обман, который он разгадал так просто. Но это в мыслях. А где-то глубже простая и пугающая уверенность, что если бы все было спектаклем, уж Дону бы точно распознал. И даже без анализа такой глубокой веры во всемогущество Дону. Зато с полным осознанием, почему до сих пор они ни разу не подняли эту тему – ни один так и не нашел объяснения. - Ты похож на гриб с ногами и листом на голове. - Спасибо. - Пожалуйста… - неловко мнется Дону, явно не зная, как продолжить. – ДжеХе-ши… - Что? - Обезьяны уходят. - Передай им, что я просто раздавлен этим обстоятельством. - Нет, ДжеХе-ши, ты не понял. Обезьяны вообще не уходят. Прежде чем ответить ольчжан глубоко и медленно вдыхает через нос и выдыхает сквозь свернутые трубочкой губы, успокаиваясь. – Тогда передай, что лучше бы меня раздавило их уходом. - ДжеХе-ши, они обычно никогда не уходят со своих мест. А сейчас уходят. Смотри. Блоковец оборачивается к деревьям, всегда щедро заваленным отдыхающими макаками, а теперь почти пустым. По тропинке вглубь тропической чащи тянется ручеек из мохнатых хозяев, покидающих свою поляну. И уж чего он точно никогда бы не смог предположить, это ощущение пустоты и брошенности, накатывающее от смолкающих вдали обезьяньих криков. - Куда они? - Я не знаю. – растерянно пожимает плечами Дону. – Но они бы не ушли без серьезной причины. - И что это за причина? - Я не знаю. – вновь отвечает танцор и выглядит все более напуганным. – Я думаю, нам нужно идти за ними. - Вот уж нет! Мы только от них избавились, а ты предлагаешь переться следом неизвестно куда? - Они бы не ушли просто так… Отчего-то Дону не настаивает, а Дже, хоть уже и жалеет о своем решении, признавать ошибку не собирается. Это же не он обчитался книжек Ким Сонгю. Чтобы убедить Дону – а главное себя – в наличии безмерного счастья, ольчжан с видом крайней удовлетворенности оглядывает пустые ветки и берег ручья. Раскладывает на камнях остатки фруктов и неторопливо ест, не забывая восхищаться отсутствием вороватых обезьяньих лап. Демонстративно оставляет без присмотра бесценные раковины-чашки и очень старательно не обращает внимания на притихшего инфинитовца. На опустевшую поляну падает густой полуденный зной и тишина, не нарушаемая ни птичьими криками, ни стрекотом сверчков. Спустя короткое время лишенный зрителей спектакль ему наскучивает, но ольчжан по-прежнему не сдается. Активный вид пофигизма он меняет на сон. Несмотря на присутствие Дону где-то там, снаружи, хижина, лишенная звукового оформления тоже кажется заброшенной. Дже ложится, сбивая в кучу успевшие подвять листья, и, переполненный неясной тревогой, все никак не может уснуть. - ДжеХе-ши! Проснись! Проснись, скорее! – голос Дону, а точнее истерические ноты в нем, мгновенно сгоняют сонливость, обдавая блоковца ужасом. Еще не успев толком открыть глаз, он понимает, что что-то изменилось вокруг. - Что случилось?! - Кошмар на улице! – испуганым криком сообщает танцор, лихорадочно натряхивая его за плечи и глядя выпученными от страха глазами. – Мы должны убежать, ДжеХе-ши! Иначе мы тоже попадем в кошмар! Дже вскакивает, откидывает импровизированную дверь и почти сразу получает удар концентрированной волны воздуха такой силы, что по инерции делает несколько шагов назад. Стена ветра перед ним кажется осязаемой из-за поднятой пыли и мелких веток. Кажется, он дует прямо из-под земли вертикально вверх. - Что это…? – растерянно спрашивает ольчжан, закрывая рукой прищуренные глаза. – Что за пиздец? - Буря… - произносит за спиной Дону и всхлипывает громко и протяжно. – Я, кажется, боюсь бурь. Проходит несколько секунд, Ан ДжеХе все также стоит у порога угрожающе раскачивающегося жилища. Дверь давно оторвал резкий порыв ветра и, словно один из листьев, унес, подобием тарелки фрисби раскручивая на лету. Гул ветра нарастает вместе с его силой, а на поляну стремительно падает темнота. Не та, романтично-сказочная, что была ночью, а грязная и серая, как кусок половой тряпки. - Нам надо уходить. – наконец, включается Дже. – Пойдем в лес, найдем наших макак и переждем с ними. - Ага… - хлюпает Дону и яростно трет голые покрытые мурашками плечи. – У них тепло там, все в куче… - И мы будем в куче, не реви. – часто-часто успокаивающе кивает ольчжан и, сняв с себя божественный пиджак, заворачивает в него мелко дрожащего инфинитовца. – Идем. Дону не двигается с места, а на дверной проем смотрит с таким ужасом, будто Дже предлагает ему прыгнуть в кратер вулкана. Приходится ухватить его за плечи и тащить вперед. Приходится прижимать его перекошенное ужасом лицо крепко к себе и идти к едва заметной от столба пыли тропе между деревьев. Дону дрожит и, кажется, оставь его сейчас посреди дороги, и он так и будет сидеть под чудовищными порывами ветра, скрутившись на земле. Дже поднимает руку, стараясь прикрыть их обоих от падающих сверху веток, и упрямо продолжает идти вперед. Когда они добираются до леса, ольчжан от усталости не чувствует своих ног. Его лицо исхлестано ветром и пылью, и волосы растрепанными вороньими перьями торчат в разные стороны. Он хочет спросить все ли в порядке с Дону, но его опережает грохот, как будто в небе над ними, как минимум взорвалась звезда, а следом вместо воздушной встает стена воды. Если бы это был Дону, они бы давно уже обсохли и согрелись в завалах теплых обезьяньих шкурок, но Дже понятия не имеет, куда идти. Он просто старается проникнуть глубже в лес, где в гуще деревьев дождь, возможно, не будет таким сильным. И он, конечно, достаточно сильный, чтобы вести за собой перепуганного вусмерть и оттого окаменевшего Дону, но не достаточно проворный, чтобы успеть уследить за всем, что происходит вокруг. Он не успевает понять, куда исчезает тропинка из-под ног, когда грязный селевый поток вымывает большой кусок утоптанной глины и сносит вниз. Дже и его дрожащий груз поскальзываются и отправляются следом, с невероятной скоростью падая на дно гигантской канавы. Дону, кажется, кричит. Дже не уверен, что этот звук не издает орущий дурным демоном ветер со всех сторон, но на всякий случай прижимает инфинитовца к себе крепче. - Сейчас-сейчас, я найду…, мы успеем! Мы куда-нибудь спрячемся…, сейчас только найду! - ДжеХе говорит громко, срывая голос и ощущая в горле саднящий песок. Дону молчит. Слышит ли он или совсем отключился от внешнего, ольчжан разберется потом. Скользя руками по мокрой и окончательно, кажется, испорченной ткани пиджака, поднимает и тащит волоком по дну оврага едва переставляющего ноги танцора. Сбоку, на глинистом вязком дне, обнаруживается темный провал, туда он воодушевленно и направляется, утаскивая за собой дрожащего Дону. Каменные стены обступают сыростью и смутным эхом бушующей снаружи стихии. Дже обессиленно падает на пол, кажется, разбивая колени. Дону кулем валится сверху и, продышавшись, начинает рыдать уже в полную силу. Замерзшие и промокшие они нуждаются друг в друге хотя бы для тепла. ДжеХе не отстраняется, когда чувствует крепкие объятия и холодный нос, утыкающийся в шею. Так даже спокойней. потихоньку стихает, заглушаемый мерной дробью дождя. Сейчас он думает о хижине, оставшейся посреди водяного ада. О ручье с берегом, засыпанным остатками цветов. О двух деревьях на поляне, с которых дикий ветер с остервенением выдирал листья и ветки, когда они убегали вглубь леса. Все это кажется концом, чем бы оно ни было изначально. А еще Дже слишком сильно ощущает свою вину. - Прости меня. - нехотя, и даже с долей самоотверженности, произносит он. - Мой косяк. - Нет... - шепчет Дону едва слышно и шмыгает носом, - это не нужно... - Я виноват. - настаивает блоковец. - Скажи, что прощаешь, если уж тебе все равно, и закончим. - Угу. – соглашается ревун, всхлипывая, и кивает. С кончика его носа в ворот футболки ольчжана капает дождевая вода. Это не совсем то "прости", которого хотелось, но Дже не настаивает на большем. Дону выглядит взъерошенным и жалким, и посреди этого тропического хаоса ощущается жертвой. В голову пробирается давно забытая мысль о том, что Дону - порождение солнца. И еще одна, совсем уж глупая - не причинит ли непогода ему вреда сильнее, чем обычному человеку? - Это из-за меня все вышло так. Нужно было сразу идти за ними. – тихо продолжает он собственную казнь, больше как мысли вслух. - Почему ты не ушел? - Я же сказал, что буду тебя защищать. – почти неслышно и очень убежденно говорит инфинитовец. - Я бы ни за что не ушел. - Защитник хренов. - Я испугался просто… - Ты мне лучше сразу перечисли, чего ты там еще боишься, чтобы я уже в дальнейшем не охуевал каждый раз, а. - А ты будешь со мной «в дальнейшем», да? -… Сумеречный лес уже не трещит умирающими под шквалами ветра деревьями. Мимо их убежища, разрастаясь, бежит и ревет коричневый и красный от глины поток. У Дону еще путаное дыхание и холодные руки. Видимо, чтобы чем-то себя занять, ольчжан ловит их на своем животе и сильно трет, согревая. У Дону дыбом мелкие белые волоски на коже и твердые от холода розовые соски из-под сползшего пиджака. Вместо того, чтобы поправить одежку, Дже смотрит, воровато косясь на открытую полоску груди. И не очень убедительно себе мысленно объясняет, что просто хочет согреть. Десятки минут проваливаются в тишину, блоковец многое бы отдал, чтобы узнать, о чем все это время были мысли Дону. Потому что ему самому слишком многое уже успело прийти в голову и показаться. Нечастые всхлипы обдают кипятком его шею, а юркие ладони, наконец сбегающие от неловкой попытки их разморозить, обхватывают, останавливаясь на спине. От входа в пещеру тянет сырым ливнем, и тепло прижимающееся сверху, кажется панацеей от всех бед: от потоков грязной воды, бурлящих снаружи, холода, одиночества. Даже от гулкого эха каменного мешка. Единственный звук, наполняющий голову Дже – дыхание Дону. И он готов поклясться, что слышит в нем ту тяжесть, что в его жизни всегда имела так много оттенков. - Я не умею целоваться. – зачем-то напоминает инфинитовец и громко шмыгает носом, то ли отходя от недавнего плача, то ли в знак скорби по отсутствию опыта. – Вообще совсем не умею. - Я помню. – как можно равнодушнее кивает ДжеХе, стараясь справиться с волнением. – Ты говорил уже. - А ты все умеешь, правда? – Вопросительно всхлипывает Дону. И Дже решает промолчать, потому что слышит в этом намек на прошлое. Ему уже, в общем, все равно. Группа – это семья, и он никогда не предаст, но видимо, набоялся уже достаточно, чтобы прийти вот к этой точке равнодушия. Или самые основные чаяния просто перешли в иную плоскость. Эхо дождевых капель звенит в темноте, напоминая тонкие медные колокольчики на смуглых лодыжках индийских девадаси. Влажный запах трав и почти неощутимый - Дону мешаются, создавая теплый сандал. Дону странно притих, полулежа сверху. И он совсем не умеет целоваться. Зато обладает талантом говорить вот такие вещи, о которых не так просто потом забыть. За несколько мгновений все становится совсем неоднозначным, и мысли о разбитой стихией обезьяньей деревне окончательно отступают. Ситуация мутирует в неловкое ожидание и замирает в подрагивающих руках Дже. И как же это иногда плохо, когда все только в твоих руках. Приходится незаметно сглотнуть скопившуюся во рту слюну и сделать попытку. Тонкие пальцы поддевают мокрую полу многострадального «Gucci» и неуверенно касаются крепких мышц на спине Дону. Протеста не следует. Кожа покрывается мурашками, а танцор придвигается ближе. И только дышит все громче и сбивчивей. Спустя миллион секунд внутренней борьбы ладонь ДжеХе раскрывается, робко разглаживая по спине и бокам ровное тепло. Он тихо выдыхает, все еще не уверенный в том, что получил одобрение продолжить. - Что люди делают, когда не умеют целоваться, а им очень надо? – вновь возвращает инфинитовец к наболевшей, видно, теме и суетливо ерзает, не зная куда девать, самопроизвольно отцепившиеся от спины ольчжана руки. Пристраивает их то на широких плечах Дже, то, вдруг смущаясь, прижимает к своему животу. – Если вдруг им смертельно понадобилось, а они не умеют вообще, а? - Смотря, зачем им это надо. – облизывая губы, отвечает блоковец, явно желая услышать более предметный вопрос – что я должен сделать, чтобы поцеловать тебя? Ловит руку, отправившуюся в очередной нервический полет к его плечу, и мягко перебирает пальцы. Дону смущенно охает, заставляя усмехнуться такой открытой реакции. Ольчжан знает подобные моменты, когда оба в теме, и тормозит только отсутствие ясности. И ему нравится эта неловкость, потому что сейчас уже они оба знают, что будут целоваться. Только Дже еще допускает, что это может быть не все, что будет сегодня. Знает ли это Дону? Его неопытность смущает. А еще нервирует зарождающийся океан, заставляющий все внутри поджиматься от удушающего восторга и смятения. - Если это вместо слов надо? – предполагает Дону после некоторых раздумий. – Иногда люди просто целуются, чтобы выразить что-то без слов. - Ты хочешь что-то выразить прямо сейчас, Дону-ши? – прямо спрашивает ольчжан и сам с неудовольствием различает в голосе напряжение и какую-то затравленную надежду. - Хочу. Но не умею. На мгновение повисает неловкая пауза. Казалось бы, сказано уже достаточно, чтобы не было сомнений, но Дже нервничает и тянет. Пульс в голове бьется так оглушающе громко. Он ловит взгляд Дону, как бы спрашивая "Ты уверен?" и получает в ответ "Да, конечно! Или нет, я не знаю, сделай уже что-нибудь или я открою рот, и тогда мы оба сойдем с ума!" Прикинув примерный перевод смешения эмоций на лице танцора, ДжеХе стряхивает оцепенение. Скользнув пальцами во влажные пряди волос, свободная рука ложится на смешной вихрастый затылок и приподнимает голову Дону. Тень на лице теперь скрывает пылающие щеки, видно только блеск его глаз и губ, нещадно нализанных за время ожидания. Он выглядит торжественно и взволновано, как юный адепт, готовый принять священную каплю крови многорукой богини Кали и умереть, если она его не примет. Он действительно готов. Дже еще ждет несколько долгих секунд, давая время передумать, а потом медленно наклоняется, замечая момент, в который глаза инфинитовца доверчиво закрываются, и осторожно целует. Мягко. Будто слизывая подтаявшее мороженое. Смотрит на длинные ресницы, взволнованно трепещущие, как у школьницы, и не может поверить. Вот если бы клуб, басы глухо в стену, драйв и головокружение от алкоголя – тогда, да, он ни секунды бы не сомневался в том, что сейчас на самом деле раздвигает языком мягкие губы своего ветра из Содемунгу. А вот так поверить не получается. Приходится представлять, как медленно двигается подбородок, и слушать его громкое старательное сопение. Никто еще не трогал Дону так. Поэтому, очевидно, для них обоих это станет испытанием. Когда напряженный комок на коленях расслабляется и даже начинает рукой выделывать на ребрах ДжеХе какие-то замысловатые упражнения, похожие на игру на арфе, приходит время «углубить» познания о поцелуях. - Открой рот. – шепчет Дже, с удовольствием отмечая, как после секундной заминки, инфинитовец с готовностью выполняет просьбу. Его язык сначала беспокойной рыбкой взлетает к небу, а получив первые ласковые касания, осторожно пытается отвечать, будто пробуя тонкие губы ольчжана. И тот едва не смеется в голос от накатывающей эйфории. Когда он сам закрывает глаза, Дже уже не замечает. Поцелуй становится глубоким, затягивающим в бесконечные ласкающие спирали языков и губ. Тяжесть и неугомонное ерзанье Дону совмещают в голове целый рой тактильных ассоциаций. И мимо внимания проходит также и неотступное желание этого секса, заставляющее приподниматься, вжимаясь бедрами в упругие ягодицы. Мягкие еще недавно девственные губы понимают правила очень быстро, самозабвенно отдаваясь процессу извлечения сдавленных выдохов Ан ДжеХе. Как будто пьют их из его рта. Это похоже на медленный завораживающий танец индийских храмовых аланкара, зовущий в алый шелк, ароматы мирта, сандала и пряный мускус обнаженных тел. И теперь уже ольчжан ничего не в силах контролировать. Оторопело он понимает, что тело реагирует быстрее разума, жадно тянется к ласкам, но в голове сумбур. Он отстраненно ощущает мягкие напористые губы, сминающие его собственные и еще голод, с которым сам подается навстречу. Все это абсолютно противоположно беспомощному оцепенению внутри, граничащему с полным переполохом. Рот Дону словно создан для поцелуев, и продолжать так, кажется, можно вечно. Только вот Дже не может вечно, он не привык к «вечно». Все поцелуи в его жизни – только часть работы. Вступление, обычно не обещающее ничего хорошего, оставляющее после себя липкие следы размазанной помады и кислый привкус во рту от чужой слюны и алкоголя. От Дону пахнет уютно. Наверное, так пахнет в родном доме. Только в этом нет спокойствия. Он слишком привык к сексу, как к инструменту выживания. Сжился с ощущением механики и одиночества внутри процесса. Но так нельзя с тем Дону, которого он знает теперь. Сквозь его поцелуи в грудь Дже мучительно хорошо вливается сжигающее дотла раскаленное солнце. Это так больно, ощущать его в себе, когда столько лет там была пустота. Может, еще была его группа, но не настолько глубоко, чтобы больно. Хочется позорно сбежать и снова не чувствовать. Забыть о снах, фруктах, зное, поцелуях. О ярких напульсьниках. И о Дону. Но он больше не в силах ничего контролировать, и солнце в груди будоражит и разливается лавой. Касания инфинитовца бережные, и то, что он вдруг отстраняется - это почти эмпатия. Тепло и прерывисто дышит во влажные губы, крепко сжимая талию ольчжана горячими ладонями. Держит. И словно ждет, пока Дже перестанет бороться и поцелует его для себя. Словно знает, что он и «для себя» не привык тоже. Будто где-то есть мелким шрифтом ремарка о Ан ДжеХе, у которого за три года так и не было ни отношений, ни поцелуев – ничего, чтобы он мог научиться быть открытым. Руки Дону поднимаются вверх, задевая под рубашкой напряженные соски. Дже невольно вздрагивает, и чуткие пальцы возвращаются, чтобы повторить. Чтобы свести с ума, осторожно поглаживая и нажимая. - Так хорошо, ДжеХе-ши? – с придыханием шепчет инфинитовец, старательно выцеловывая четкую линию подбородка, и горячо с оттяжкой прихватывает мочку изящного ушка. – Я правильно делаю? Неопытность Дону успокаивает, дает время прийти в себя. Прийти и вместе с океаном новых эмоций обнаружить возбуждение, перемалывающее до времени в пыль все остальные переживания. - Сними ее. – на выдохе произносит ольчжан и с сожалением отпускает из рук крепкие плечи, давая танцору сползти со своих колен. Тот послушно выполняет просьбу, стаскивает прямо через голову мокрую рубашку и зачарованно наблюдает, как, торопливо, путаясь и вполголоса матерясь, Дже сворачивает ее валиком и устраивает под головой, ложась на жесткий влажный пол. - Ты очень красивый, когда мокрый, в темноте и целуешься… - с заминкой осведомляет инфинитовец и нелепо застывшим изваянием сидит рядом, поджав под себя ноги, как будто собрался на него молиться или совершить еще какой-нибудь обряд. Он выглядит нетерпеливым и растерянным. Выглядит так, будто сейчас взорвется, пока выбирает между действием и неуверенностью. Оглядывает молочно-белую грудь и шею ДжеХе, то и дело, облизывая полные губы, и не двигается с места. От этого взгляда очень жарко и хочется вдруг прикрыть очерченные тусклым светом грудные мышцы и соски, напряженные от недавних поцелуев и влажных касаний стягиваемой рубашки. Дже давит стыд и следующую за ним вспышку раздражения. «Вот же я – сам разделся, лег, предложился, черт тебя дери – а он сидит и пялится! Чего ты ждешь?! Пока нас обоих хватит инфаркт от неловкости?!» Он хмурится, уже собираясь высказаться вслух, и неосознанно тянется руками, накрывая грудь. Почему-то выглядит это так, будто дразнит, как провокация. И Дону, словно очнувшись от своей медитации, судорожно сглатывает и, отстраняя ломкие ладони, суетливо тянется ближе, заменяя их обжигающе горячим ртом. Он больше не спрашивает разрешения. Дыхание вырывается сквозь тонкие губы с теплым шуршанием дорого шелка. Грудь выгибается мелкими спазмами от мягких губ, языка и скользких от слюны пальцев. Каменая крошка пола впивается в нежную кожу на спине, оставляя царапины. В голове Ан ДжеХе нет ни единой мысли на этот счет. Не поднимая головы, Дону перекидывает ногу через бедро Дже и ложится сверху, продолжая покрывать бледный живот и бока и своего античного бога нетерпеливыми поцелуями. С негромким урчанием поддается молния на узких брюках, мягкие губы спускаются ниже, сдвигая широкую резинку трусов за линию темных волос в паху. Его руки, и правда, очень сильные. ДжеХе не замечает, как они приподнимают его и, удерживая на весу, избавляют от остатков одежды. Он распахивает глаза и дергается – губы кривятся в мучительном наслаждении, кажется, горячий язык проникает прямо под кожу на внутренней стороне бедер, отыскивая самые чувствительные места. Минуя, правда, одно единственное. «Блядь, хотя бы просто положи туда руку…» - умоляюще молчит он, глядя сверху на светлую макушку Дону, увлеченного очередным священнодействием на его животе. Еще немного и он так же уничижительно начнет просить об этом вслух. Вплетает пальцы в растрепанные волосы и тянет его голову ниже, надеясь как-то избежать пояснений. Танцор поднимает затуманенный взгляд, находя черные лисьи глаза напротив. Он, похоже, совершенно дуреет от новых ощущений и собственной инициативы. – Я делаю что-то не так? - Произносит он каким-то чужим глубоким голосом. Как ни старается ольчжан, интонация все равно выходит просительной. - Пососи его. – Во влажном воздухе его кожа блестит от испарины, а на бледных висках причудливой паутинкой прилипли темные волосы.- Пожалуйста. - Я...да... – Дону неловко улыбается, как будто ждал этой просьбы. - С радостью. - и Дже нравится эта его покорность. Нравится румянец на щеках и еще уверенность, с какой танцор касается его тела. Ей хочется подчинятся. Под настойчивым теплом пальцев он широко разводит длинные стройные ноги, предельно остро ощущая сейчас каждый миллиметр кожи. Глаза Дону - калейдоскоп ночной темноты и солнечного огня. Дже смотрит в них когда, наклоняясь, инфинитовец немного по-детски складывает ладони лодочками вокруг возбужденного члена и, не опуская взгляд, полно и влажно обхватывает губами головку. Дже вздрагивает и шумно глотает воздух приоткрытым ртом. Дону аккуратно вбирает его целиком в горячий шелковый тоннель рта и … горла чуть позже. Секундой. - Блядь… - глаза полумесяцы распахиваются, являя полумраку пещеры невероятно расширенные зрачки. Это похоже на слишком резкое погружение на глубину и дикие танцы канабиса в крови, кипящей от магии тел. Изо рта Дже выплескиваются стоны, а в голове, до головокружения откинутой назад, перемешиваются болезненная потребность доверять и наслаждение. Неопытность Дону сводит с ума. Он пробует, находит сначала одну тактику превосходного доведения до дрожи, потом другую. Неловкие ищущие движения, сбивающийся ритм и нервные пальцы, попеременно то крепко сжимающие самое основание, то плотным кольцом поднимающиеся вверх. Дону лижет головку сосредоточенно и исступленно, как пел бы мантры всем трем мирам. Дону - это его возвращение на горячий от летнего солнца верхний ярус улочек Чонногу, это густая сиропная сладость рододендрона и облетающие лепестки бархатного дерева в раю на пятнадцать минут. Он - его прошлое и настоящее. Он проводник. Дже задыхается, проваливаясь все глубже к началу, и сам себе представляется звенящей натянутой струной ситара, грозящей порваться в неопытных руках. И это та черта, за которой игра в покорность всегда становилась невозможной. За которой сейчас ему не доступна ни одна из его масок. Его личный предел, только не боли на сей раз, а будоражащего острого наслаждения. Когда от напряженного члена частыми импульсами накатывает волна за волной, заливая тело ослепительными вспышками оргазма, он, кажется, плачет. Прижимает к лицу горизонтально сведенные кисти рук, выгибаясь дугой, и всхлипывает достаточно громко, чтобы нельзя было не заметить в голосе болезненные нотки слез. - ДжеХе-ши… ДжеХе-ши, не плачь… - просит Дону, крепко прижимая к себе, гладит по волосам. - Что я сделал не так? Ты все равно красивый сейчас, правда, но мне очень страшно, что я устроил тебе вред. Я не хотел вреда. Я очень старался сделать все хорошо. Что я сделал не так, ответь, пожалуйста… Испуг в голосе танцора заставляет Дже ненавидеть себя за слабость. Откуда она взялась? Откуда взялась эта сумасшедшая затопляющая сознание нежность? Он, конечно, не ревет так, как это умеет Дону, но острые скулы влажные от слез, а в горле противный спазм, грозящий пролиться рыданиями. И ольчжан молчит. Еще чего не хватало – реветь. В расслабленном после ласк теле ровной водой стоит гармония, постепенно уравновешивая. Его успокаивают баюкающие объятия и низкий голос, уже с улыбкой бурчащий что-то неразборчивое в висок. В груди Дже и в голове, в его мыслях и чувствах, какая-то ядреная смесь благодарности и неверия. Смех, возвращающий к жизни и солнце в каждом слове его ветра – вот, только руку протяни. Да и не нужно, ольчжан ощущает его каждой клеткой себя. Как получилось вдруг поменять их маршруты? Слить в один. Как вышло, что границ между Чонногу и Содемунгу больше нет? Прямо в сознание, минуя слух, вливаются слова, которыми Дону все еще пытается его успокоить. У самых губ выступающие ключицы, Дже касается их языком, прочерчивая влажные линии символов, и запечатывает теплыми губами. Прижимается лбом к груди с той стороны, где громко бухает сердце. Кожа танцора солоноватая от пота, скользкая под изящными пальцами, поглаживающими упругие бедра. Он удивительно легко отзывается на любую ласку, с готовностью подставляет настойчивому рту грудь и открытую шею, громко выдыхая в пустоту. Дже дышит им, уже не стараясь скрыть. С жадностью ловит на губах свежий ливень, пряные травы и солнце, возвращая их поцелуем. Беспокойные руки сжимают темные волосы, пропуская сквозь пальцы, и притягивают ближе. После сотен выматывающих прикосновений талия Дону оказывается в тесном кольце обхватывающих ее бедер Дже. Розовая округлая головка его члена ощутимо сильно давит на сжатые мышцы, напоминая расслабиться. Тратить время на подготовку сейчас кажется верхом расточительства. Этому ольчжан научит как-нибудь потом. Пусть даже все равно больно. Похоже, это именно то, что сейчас нужно. Инфинитовец осторожен, он не торопится, хотя и сопит так громко, будто все уже произошло и он близок к финалу. Хотя вот черт их разберет, этих девственников, возможно, испытав свой первый оргазм внутри другого тела, он и вовсе перестанет дышать. Дже, конечно, мог бы помочь, но ему отчего-то кажется, что для Дону очень важно сделать все самому. Ольчжан закрывает глаза и медленно приподнимает бедра навстречу, послушно принимая в себя. Сдавленно дышит, когда Дону входит глубже. На идеальной коже лба ДжеХе появляется легкая морщинка, а закрытые веки жмурятся сильнее, выписывая перед глазами круги алого и бронзовой охры. Он, само собой, не ждет феерического экстаза. Все это уже не ему. У него и без того внутри теперь солнце. - Ты морщишься… Это больно? Я делаю тебе больно? Там тесно так. И хорошо. Мне хорошо там, в тебе… А тебе? Ты очень красивый, когда лежишь, морщишься и голый… - Дону взволнован. Его глаза такие глубокие сейчас, что Дже готов произнести это вслух, как комплимент, но вовремя угадывает вновь надвигающийся поток нервной болтовни и решает предпочесть комплиментам затыкающий рот поцелуй.