Славные парни

      — Я видел, как ты целовал ее.       Анна хотела пройти мимо библиотеки, но, услышав эти слова, застыла на месте. Голос Михаила Репнина она узнала сразу, и насмешливый голос его собеседника девушке тоже был слишком хорошо знаком, чтобы проигнорировать этот разговор, тем более, что темой была она сама.       «Если только барон Корф не целовал еще кого-нибудь сегодня», — усмехнулась Анна про себя. Но даже себя ей обмануть не удавалось. Отношение молодого человека больно ранило ее самолюбие и гордость. Да и Репнин…       Анна горько вздохнула и прислонилась спиной к двери, прижимая к груди свой саквояж.       — Это был братский поцелуй! — отвечал тем временем Владимир, и в его голосе явственно слышались нотки раздражения. — Мы вместе отца вспоминали.       Репнин спорил с ним, и оба молодых человека, хотя и говорили спокойно и даже на тон тише обычного, по-видимому, едва удерживались от того, чтобы преступить грань приличия в этом споре. Анна устало закрыла глаза, пытаясь и не умея понять, чего они добиваются и отчего так сильно злятся друг на друга.       Михаил провел ночь с Радой, стало быть, до нее ему нет никакого дела, и все прежние клятвы… Девушка презрительно фыркнула. Ну да, эти молодые дворяне только и способны, что на пустые клятвы. Смешно, ей-богу!       А теперь, когда он сам отказался от нее — и тут Анна невольно соглашалась с правотой своего хозяина, — он еще и выставляет какие-то счеты. Не только за поцелуй, который бог весть зачем нужен был Владимиру, но определенно ничего для него не значил, так еще и за ту ночь в таборе, когда он о ней в жарких объятиях цыганки — девушка брезгливо передернула плечами, подумав об этом, — даже и не вспомнил.       — Ты заботился только о том, чтобы мы не были вместе с Анной! — возмущенно произнес Репнин в ответ на очередную насмешку товарища.       Анна усмехнулась и хотела уже отойти от дверей. У нее оставалось не так много времени, чтобы бежать. А судя по тому, что она услышала только что, побег был для нее единственной возможностью освободиться от власти молодого Корфа — вольную он ей давать определенно был не намерен.       — Да, — прозвучал в этот момент из-за дубовой двери равнодушный, надменный голос Владимира, — потому что я считал и считаю, что крепостная князю — не пара.       Девушка замерла и, не сделав даже шага, снова вернулась на прежнее место. К горлу подкатывали рыдания, и это было, как минимум, странно. Она ведь и так всегда знала, что Владимир Корф ненавидит, что он презирает ее и даже за человека не считает, наверное, но все-таки слышать это каждый раз было одинаково больно.       Глаза наполнились слезами, но Анна не позволила себе расплакаться. Гнев и обида озлобили ее и придали ей сил. Она не станет больше заботиться о том, что думает о ней этот человек! Она даже не вспомнит о нем, когда окажется в Петербурге!       Владимир продолжал говорить, и каждое его слово ядом просачивалось в сердце и память девушки. Она могла бы забыть и простить ему многое, но только не это.       — Со своей крепостной, со своей, заметь. Вот в чем разница, — усмехнулся Корф. — Я могу делать с ней все, что захочу, потому что…       — Потому что… — резко прервал его Репнин, — ты ее любишь!       В библиотеке наступила такая оглушающая тишина, что Анне стало слышно биение ее сердца. Теперь она окончательно перестала понимать смысл этого более чем странного диалога, но уйти уже не могла. Она хотела услышать ответ Владимира.       — И как это могло прийти тебе в голову? — после продолжительного молчания произнес, наконец, тот.       Он был настолько шокирован и возмущен предположением друга, что даже не повысил голос, и в его словах слышалась нескрываемая насмешка. Будто он и предположить не мог для себя возможности полюбить ее.       — Ты давно ее любишь, но стыдишься в этом признаться даже самому себе, — убежденно возразил Репнин.       Анна медленно сползла по двери на пол и села там, все еще сжимая в руках саквояж. Она не успевала осмысливать слова молодых людей. Она не верила им. Нет, словам барона верила все-таки, они были такими же холодными, циничными и равнодушными, как всегда.       Корф не умел притворяться. Как скверно он изображал раскаяние, когда наутро после того, как сам заставил ее танцевать танец семи вуалей, пришел в ее комнату извиняться, и после — обещая дать ей вольную и в таборе. Он был никудышный притворщик! И поэтому Анна не сомневалась в его искренности сейчас.       — Если бы любил, то старался бы вызвать ответное чувство, а не лютую ненависть.       Девушка поднялась на ноги и привычными, ловкими движениями оправила юбки. Конечно, так. Он всегда ненавидел ее. Что было тому причиной изначально, и была ли причина вообще — теперь это не важно. Теперь это чувство настолько сжилось с ним, что Владимир Корф никогда не увидит в ней ни сестру, как хотел того Иван Иванович, ни друга, как мечтала когда-то она сама. Наивная.       Горестно улыбнувшись собственной глупости, Анна направилась к выходу.

***

      «Да уж, побеги бывают удачными лишь во французских романах!» — с досадой подумала Анна, услышав с улицы голос Полины и топот ног.       Вбежав следом за крепостной, Михаил запнулся и, восстановив равновесие, остановился, переводя дыхание. «Спешил, значит», — подумала Анна, посмотрев на него. И вся сжалась под взглядом Владимира, появившегося в это мгновение в дверях конюшни.       И внутри что-то дрогнуло от этого взгляда и этого молчания, которое длилось бесконечно долго. Только Полина кудахтала что-то, да тяжело дышал Репнин, и Карл Модестович, который, судя по всему, действительно тронулся рассудком, сипел простужено и виновато.       А ей просто хотелось услышать, что он скажет теперь. А он молчал. Молчал и смотрел на нее. И Анна не выдержала — осторожно подняла на него взгляд.       Она не хотела выдавать своей растерянности и потому не решилась посмотреть молодому человеку в глаза. Но и по складке мягких, плотно сжатых губ, и по неровному — не от бега, вряд ли он бежал, от злости — дыханию понимала, чего Владимиру стоит его хладнокровие сейчас. Тем не менее он оставался спокоен и невозмутим.       — Далеко собрались?       Он приблизился к ней вплотную, и Анне стало тяжело дышать от возникшего напряжения. Она ощущала его кожей, всем своим существом чувствовала пристальный взгляд Владимира, направленный на ее лицо. И, не выдержав этого, отвернулась в сторону.       «Что теперь сказать? — размышляла она. — Да и какая разница, что сказать? Главное: что меня ждет за это. Уж лучше бы не пыталась даже. Похоже, дом барона Корфа я покину только в гробу. И крепостной». Последняя мысль вызвала на ее лице беспомощную улыбку. Да, так и есть, она останется крепостной на всю свою жизнь. И черт с ней, сценой, но ведь это и не жизнь вовсе!       Ресницы Анны дрогнули, и ее расширенные зрачки лихорадочно заблестели в рассеянном свете. Значит, прав был Владимир? Когда он говорил, что она использует привязанность Ивана Ивановича, чтобы жить жизнью свободной женщины, он был прав? Она лгала? Так получается?       На счастье девушки, Карл Модестович чихнул, не позволив ей до конца осознать эту мысль. Полина снова подала голос, и, словно только теперь вспомнив о ней и обо всех остальных, молодой барон отослал слуг.       Он ловко устроил это. Он только Михаилу не мог приказать убраться и не мешать. Хотя, может быть, и мог. Опасаясь, что сейчас Владимир прогонит и князя, и ей придется давать объяснения наедине, Анна отступила от молодого человека на безопасное, по ее мнению, расстояние и быстро обернулась.       — Для меня будут распоряжения? — спросила она, насколько только могла, буднично.       Вышло фальшиво насквозь. Невероятная смесь жеманства, дерзости и какого-то непонятного вызова, словно она и правда желала еще сильнее разозлить своего и без того не слишком доброго хозяина.       Как на сцене. Только на сцене у нее лучше получалось притворяться. «Ошибся во мне господин Оболенский, — подумала Анна. — Не за что здесь платить, да еще из средств Императорского театра!»       Владимир посмотрел на нее в упор, и девушке на мгновение стало страшно. «Ну вот и все, — пронеслось у нее в голове, — теперь уж точно он исполнит свою давнюю мечту — выпорет меня на конюшне!» Однако быть выпоротой не входило в ее планы, и, осторожно оглянувшись на встревоженного происходящим Репнина, который, похоже, не собирался уходить, не увидев развязки, Анна снова, уже смелее, посмотрела на Владимира.       Он медленно приблизился к ней и, остановившись напротив, не сводя с нее внимательного, напряженного взгляда, заговорил.       — Любопытно. И куда Вы едете? — его голос, негромкий и размеренный, звучал сдавленно, как от сильной боли, и Анна, мучимая любопытством, отчего это так, впервые посмотрела молодому человеку в глаза.       И едва сумела сохранить прежнюю игривую интонацию, отвечая на его вопрос. В глазах Владимира читалась такая тоска и одиночество, что это трогало ее сердце, несмотря ни на что. И было безумно обидно, что ей не все равно, и от этого — если только такое действительно ей под силу — хотелось ранить его, ранить как можно больнее, хотя бы словом!       Девушка невесело усмехнулась, вспомнив подслушанный недавно разговор. Ладно, ей-то хорошо известно на самом деле, что никакая порка ей не угрожает. И ей известно, что она может причинить этому человеку не меньшую боль, чем он причиняет ей. Она не понимала, отчего это так, но чувствовала свою власть здесь, сейчас заставить его страдать. И она, не задумываясь, воспользовалась ею.       Даже если бы она ошиблась, Владимир вспылил и наказал ее, как наказывают всех крепостных, Анне ничего не было бы жаль. Может быть, она и крепостная, но не чувствует, она никогда не чувствовала себя таковой, а он всегда, всегда говорил и делал все, чтобы задеть ее гордость, которая была у нее, черт побери!       Услышав напоминание о своем обещании продать девушку в театр Оболенскому, Корф заметно занервничал. Даже его удивительное самообладание изменило ему сейчас, и, наблюдая за тем, как он прожигает ненавидящим взглядом Репнина, охотно вступившего в спор на ее стороне, Анна не могла скрыть торжествующей улыбки.       Он боится! Он боится отпустить ее и боится, что она поймет его чувства. Прав, значит, был Михаил. Он ее любит!       На мгновение девушка опустила взгляд. И чему она радуется? Вольную он ей в любом случае выписывать не собирается. Оставит при себе. Оставит рабыней и будет помыкать всю жизнь, как ему только в голову взбредет. Он же барин.       — Анна должна быть свободна! — негодовал Репнин, которому, похоже, все еще было невдомек, каков характер его друга.       Анна отлично уяснила за годы их знакомства, что если уж Владимир Корф решил что-то для себя, то ничто и никто не заставит его изменить своего решения. Поэтому услышав его отрывистое и злое «Несомненно!» она лишь хмыкнула, понимая, что смысла в этих словах никакого нет.       — Но в настоящее время Анна — моя крепостная, — продолжил Владимир невозмутимо и все так же ожесточенно, — к тому же, чуть было не стала беглой.       Он поднял на девушку усталый и разочарованный взгляд, и та встретила его понимающей усмешкой. Было больно, было очень обидно и горько, но в этот раз она не отвела глаз. Он ведь клялся ей тогда, в библиотеке, что продаст ее в театр, а после освободит!       Как вообще она могла довериться такому человеку? Еще секретничала с ним о любви. Она поверила, что он может любить, а ведь ему, наверное, даже и не нравится никто, кроме кошек. Твари бессловесные — возразить не могут. Вот их он любит, а кроме них — никого.       — Я никогда не решилась бы на это, если бы могла доверять Вашим обещаниям, — стараясь улыбаться все так же беспечно, произнесла она. — Чего они стоят, Вы нам только что доказали.       И, не в силах больше смотреть в вопрошающие, пронзительно-печальные глаза молодого человека, Анна отвернулась от него. Хотелось просто исчезнуть. А Миша продолжал говорить что-то, и его слова вызывали у Владимира ярость, которую тот едва мог подавить.       — Сомневаюсь, что таким способом можно расположить к себе сердце женщины, — донесся до Анны сквозь ее отчаяние и боль насмешливый голос князя.       И раздраженный, слишком раздраженный и злой ответ Владимира вырвал ее из задумчивости.       — Сомневайся! — он не выкрикнул это слово, но оно пронзило слух и память девушки.       Конечно! Именно так он и возражал Репнину четверть часа назад там, в библиотеке. И это не было раздражение. Это был страх. Страх быть раскрытым. Значит, предположение Миши все же было верным?       Не в силах согнать с лица совершенно неуместную сейчас мечтательную улыбку, девушка теребила платок, осознавая все более и более отчетливо: да, так и есть, Владимир Корф, этот гордец, который оказался настолько горд, чтобы стреляться с будущим императором и даже пытаться пустить пулю себе в лоб, лишь бы не прослыть трусом на этой дуэли (убить престолонаследника он, разумеется, не мог, и Анна, с детства замечавшая в нем поразительную твердость духа и преданность престолу, понимала это лучше других), так вот, этот надменный, презирающий всех на свете, независимый ото всех человек нуждается в ней! Какая разница почему, зачем, как такое вышло? Он уязвим, и теперь, раз уж получить вольную ей никак не удастся, она, во всяком случае, уязвит его настолько болезненно, насколько только сможет!       Репнин тем временем продолжал свою обличительную речь, обвиняя Владимира во лжи и неспособности держать слово. Случись все это до того, как он сам отвернулся от нее, узнав о ее происхождении, Анна слушала бы его намного внимательнее. Она ведь верила ему. Она верила, что он не такой как все, но он…       — Анна, я собирался выкупить Вас…       Анна прекратила перебирать бахрому платка, и взгляд ее застыл без движения. Михаил говорил что-то, должно быть, пытаясь укорить Владимира в бессердечии и эгоизме, а она понимала только одно: Владимир не отпустит ее от себя, и Миша тоже не намерен отказываться от нее, и теперь эти двое на ножах из-за своего соперничества, и ни один из них не в состоянии отступиться. Что говорить: лучшие друзья. Непроходимые тупицы и упрямцы, что один, что второй!       Однако что-то надо было делать. Взбешенный взгляд Владимира, исподлобья следившего за товарищем, не обещал ничего хорошего. Да и что хорошего вообще можно было ожидать от этого разговора здесь, сейчас, если Миша в любом случае бессилен предпринять что-либо в ее защиту (что-либо законное, а становиться беглой вторично у Анны никакого желания не было), а Владимир в приступе ярости мог и прибить дражайшего друга? Разговор нужно было прекратить и прекратить сейчас же. И решение пришло само собой.       — Что? Вы пытались меня… выкупить?! — воскликнула девушка возмущенно.       И она продолжала кричать и возмущаться, невзирая на все попытки Михаила объяснить свой поступок. Анна ни секунды не сомневалась в искренности его намерений, однако сейчас она не могла дать ему надежды. Завтра, завтра они поговорят иначе — спокойно и доверительно, и без Владимира, разумеется, — но сегодня это наилучший выход.       Михаил еще больше распалялся, чувствуя поддержку, а Владимир, когда его загоняли в угол, становился совершенно неуправляемым — в этом Анна не раз могла убедиться. Кто знает, чем все могло обернуться. А теперь Миша растерялся и сник. И Владимир успокоился, поверив ее игре, хотя он понял и разгадал ее прежде. А после объяснить истерику будет значительно проще, чем любую разумную речь в подобной ситуации. Истерика женщины вообще не нуждается в объяснении.       Покричав немного и обвинив молодых людей в том, смысла чего она сама не понимала, Анна выбежала из конюшни и остановилась снаружи, прислушиваясь.       — Знаете, Михаил Александрович, у меня тоже появились некоторые сомнения, — донесся до нее усталый голос Владимира.       И Михаил воскликнул:       — Оставайся при них же!       Решив, что ее план вполне удался, а об остальном она позаботится назавтра, девушка, довольно улыбаясь, направилась в особняк.       Полина встретила ее злым и настороженным взглядом, и Анна списала настроение крепостной актрисы на досаду от неудавшейся попытки навредить ей. Хотя с чего Полина так взъелась на нее? Анна не понимала и, по совести, даже не желала разбираться в этом. На ближайшее будущее у нее были планы намного интереснее девчачьих склок.