Славные парни

      Владимир устало опустился на скамейку у стойла и принялся жевать соломинку. Он почему-то чувствовал себя спокойнее на конюшне, чем в холодном и чужом отцовском кабинете. Он так и не сумел свыкнуться с мыслью о том, что теперь это его кабинет. Да и черт с ним!       За последние дни столько всего произошло, что молодому человеку просто необходимо было побыть в одиночестве и тишине. Особенно сейчас, после того, как он убедился окончательно: Анна для него потеряна навсегда. Вольная ли, крепостная, а она его не любила и не полюбит уже, если даже такое и было возможно ранее. Он сам все испортил. И странно вообще, что отец все еще не явился ему с очередной нудной романтической проповедью.       Открыть ей свои чувства! Владимир усмехнулся, вспомнив эти слова. Ну вот, открылись его чувства, и что? Что хорошего это принесло? Уж лучше бы все было по-прежнему. Он, во всяком случае, тогда не чувствовал бы себя таким беспомощным и жалким.       Да и кроме Анны… Эти сутки были поистине выматывающими. Казалось, из него все соки вытянули за прошедшие двадцать четыре часа. И менее всего, что удивительно, на Владимира повлияли события, связанные с изобличением и поимкой княгини Долгорукой, хотя он и рисковал жизнью, стоя перед ней в той потайной комнате. Не так уж дорога ему своя жизнь, как оказалось…       Сначала Миша со своей раздражающей откровенностью и не менее раздражающей проницательностью полез копаться в его сердце. Кто ему позволил это, и почему он так точно все угадал? Он же не знает, не может знать ничего о его настоящих чувствах, а попал каким-то образом в самую точку.       Да, все верно: он сжег ту вольную, испугавшись, что Анна, получив свободу, предпочтет Репнина. Такой исход казался ему неизбежным, ведь она была так влюблена. Конечно, Миша славный малый и сумел бы, наверное, сделать ее счастливой, если бы переступил через дворянскую гордость, и Владимир предполагал, что ради Анны он, возможно, и мог бы преодолеть ее. Они могли быть счастливы вместе. Но его собственное счастье тогда становилось невозможным. И пусть это было жестоко, эгоистично — да как угодно! — он желал тогда лишь одного: разрушить эти романтические узы между ними, устранить со своей дороги Репнина. Дать себе шанс. Пусть призрачный, но шанс завоевать Анну.       Молодой человек задумчиво хмыкнул. Кажется, он вчера в запале пообещал нечто подобное.       Точно. Он так отчаянно старался скрыть от Миши свои истинные чувства, что наговорил с три короба какой-то несусветной чепухи, какой обыкновенно полны новомодные французские романы. А ведь он даже не читает романов, так откуда же у него взялись все эти дурацкие фразы в тот момент? «Анна будет преданно и с любовью смотреть мне в глаза!» — вспомнились ему собственные слова, и Владимир болезненно усмехнулся. Ну да, конечно.       «Анна никогда не полюбит тебя! — отчетливо прозвучал в памяти голос Репнина. — Можешь говорить, что угодно, но Анна любила и любит меня!» Да, именно так. Он и сам отлично понимал это. Уже давно понимал, но не желал смириться с таким исходом. Владимир Корф привык получать все, что пожелает. Так ведь говорит тетка?       Вспомнив лицо Сычихи, ее виноватый, заискивающий взгляд, Владимир сильнее укусил соломинку. Вот ведь! Он все еще продолжает мысленно называть ее так, а сколько раз клялся, что забыл о самом ее существовании, что ненавидит ее. Он ненавидит ее всем сердцем. И все же это его тетка — ничего не поделаешь. И ведь она помогла ему поймать Долгорукую. Она не могла знать. Наверное, все же правы люди: она колдунья.       Вздохнув, Владимир опустил взгляд к ногам. За всем произошедшим после он совершенно забыл о споре с Мишей и своем нелепом обещании и даже не попытался ничего предпринять, чтобы исполнить его. Утренний разговор с Анной не тянул и на попытку признания. Объясниться с ней он так и не смог. А чего, казалось бы, проще? А вот не так все просто, как кажется!       Хотя это несомненно странно, что девушка разгадала его чувства столь легко. Он ведь ничем себя не выдал, верно? И могла ли она забыть всю его прежнюю жестокость: тот вечер и многое другое? Разумеется, после всего, что было, мысль о том, что он влюблен в нее, никак не могла прийти Анне в голову. Но она предположила это вчера. Так внезапно.       Тем не менее утром Анна вполне ясно дала понять ему, что ничего общего быть у них не может, за исключением, разве что, того, что она остается его собственностью. Кстати, Григорий еще вчера передал ему вольную, которую скрыл от Забалуева и Долгорукой, а он совсем забыл о ней.       Где-то поблизости послышался тихий писк, и Владимир, выплюнув тростинку, оглянулся на него. У мешка с овсом жался крохотный серый котенок и жалобно мяукал. «Сиротка», — пронеслось в голове, и молодой человек печально улыбнулся этой мысли. Он еще и с животным себя сравнивает. Совсем не осталось гордости у барона Корфа.       Однако теперь он осознал, наконец, что вытеснило из его памяти и спор с Репниным, и побег Анны, и попытку княгини Долгорукой убить их, и даже разоблачение собственных чувств — что затмило для него все вчерашние события.       Вчера вечером, уже затемно, в поместье прибыл Андрей Долгорукий. Он пришел просить о снисхождении к матери, и Владимир с самого начала был намерен отказать ему в этом.       Эта женщина убила его отца! Что бы ни стало причиной ее преступления и что бы ни стало с ней после — ничто не изменяет того факта, что она отняла у него единственного родного человека. «Она сгниет в тюрьме!» — вот что он думал, пока Андрей осторожно, исподволь, подбирался к своей просьбе.       Но он говорил так тихо, так проникновенно, хотя все слова его были самые обыкновенные и совершенно пустые, и они не задели бы сердца Владимира, если бы их сказал кто-то другой.       Если бы их сказал кто-то другой, а не Андрей, в голосе которого смешались мольба и укор, стыд и надежда, но больше всего в нем было любви — любви, несмотря ни на что. «Это моя мать», — сказал он, словно одно только это искупало и оправдывало все. И глаза Владимира обожгло при звуке этих ничего не значащих, коварных слов.       Если бы он мог так любить своего отца, пока тот был жив! Если бы он умел быть таким же верным и любящим сыном, как Андрей, тогда, должно быть, отец мог оставаться живым до сих пор. Ведь он даже не интересовался его делами в последние годы, а мог бы предотвратить несчастье, просто будучи рядом, как Андрей был рядом с Марией Алексеевной, несмотря ни на что, даже теперь, когда она покрыла позором имя их семьи. Любовь в нем была сильнее гордости.       Если бы и он мог так, вся его жизнь сложилась бы иначе. И пусть он сказал, что ни за что не станет помогать Марии Алексеевне, но Андрею хватило нескольких минут, чтобы заставить его изменить слову.       Владимир усмехнулся. Он его измором взял: все повторял и повторял одни и те же фразы о божьем суде и человеческом милосердии, и о том, что все не без греха. Так обычно говорят попы. Только у Андрея эти слова звучали совсем иначе, пусть даже многие из них вовсе не имели смысла.       Кто из них, кроме Долгорукой, убил кого-нибудь из страсти? Можно ли с этим равнять даже и жестокий, но не смертельный, тем не менее, его проступок перед Анной? Конечно нельзя. Но… «Она моя мать. Прости ее. Будь великодушен».       Никогда в жизни Владимир не смог бы простить княгиню, но он ответил согласием в тот вечер. Не потому, что это было правильно, по-христиански или искупало его собственные грехи, которых — он не забыл Кавказ — было немало, и были они пострашнее, чем из ревности заставить крепостную танцевать танец Саломеи. Когда Андрей перед уходом так нерешительно протянул руку к его плечу и отдернул ее, не коснувшись, и произнес со слезами в голосе: «Упаси тебя бог когда-нибудь оказаться на моем месте», — тогда Владимир осознал с отчетливой ясностью, почему уступил ему.       Он завидовал. Он желал быть на месте Андрея — быть таким же хорошим сыном для своего отца, пока тому нужен был еще сын. Теперь, когда за ним бродит этот призрак — не иначе, запоздалое раскаяние сводит его с ума, — в том, чтобы блюсти сыновний долг, нет никакого смысла. Он уже осиротел, и этого никак не исправить, хоть сгнои в тюрьме, хоть убей он Марию Алексеевну. А делать несчастными всех вокруг только потому, что сам он несчастен, Владимир Корф не собирался. Гамлет со своей нелепой жаждой мести любой ценой всегда внушал ему отвращение. Хотя, что греха таить, осознанно или нет, а он с удивительным постоянством доставлял всем вокруг неприятности и огорчения.       Да уж, житье.       Нервно усмехнувшись, Владимир поднялся на ноги и приблизился к котенку, который все так же потерянно мялся около мешка. Должно быть, мерз. «Откуда он здесь, интересно? — размышлял он, опустившись на колено и взяв котенка в руки. И ласково приговаривая что-то совершенно несвойственное тому Корфу, какого знали все, стал поворачивать его в ладонях, согревая хрупкое тельце своим теплом. Котенок оказался котом, и это объясняло то, почему его до сих пор не утопила дворня. Но вряд ли такой малыш мог выжить в одиночку. — Надо найти ему хозяина, что ли…»