Славные парни

      Сутки выдались скверные, и чем дальше, тем отвратительнее было настроение Корфа.       Мало того, что Анну он потерял — с этим молодой человек неохотно, но готов был смириться, раз уж иного варианта жизнь ему не оставляла, — так еще приезд Лизы и все, что произошло между ними, да и с Репниным отношения оставались до сих пор неопределенными. Он сказал ему тогда: «Будь счастлив молча», — и теперь опасался, что Михаил будет счастлив молча и без него. А рвать многолетнюю дружбу из-за такого пустяка, ей-богу, как дуэль Владимир решительно не желал.       Да и утренний разговор с Анной встревожил в его душе совершенно безосновательную, разумеется, надежду на то, что он не настолько безразличен девушке, как думал до сих пор. Иначе с чего бы ей так теряться, вздыхать и то и дело прятать слезы, если она, наконец, с Мишей и счастлива? Может быть, она пожалела о своем выборе?       Владимир с болью в сердце вспомнил прерывающийся от волнения вскрик девушки, когда она остановила его у самых дверей. Он ведь и вправду надеялся в глубине души, что она задержала его, чтобы сказать, что с Мишей у них все кончено, а она — про вольную, черт бы ее побрал!       И Оболенский со своим театром — совершенно некстати. Как отец вообще переносил этого человека? Владимиру пять минут общения с директором Императорского театра стоили больших нервов, чем вчерашняя дуэль. Что он там болтал о роли для Анны: выбегает, трепещет и убегает? Что за бред вообще? Хотя — молодой человек невольно усмехнулся этой мысли — роль, в которой Анна будет молчать, — лучшая для нее.       Кстати, странно, что она не отказалась сразу же. Ведь это совершенно недопустимо, чтобы княгиня играла на сцене как простая актерка — а всем хорошо известно, каковы актерки за пределами сцены. Репнин, разумеется, не позволит ей этого. Однако девушка дала понять ему только что, что мнение Репнина в этом вопросе ее мало волнует.       Владимир нахмурился. Странная она. С самого утра странная и даже еще более странная, чем всегда. Хотя он никогда и не умел понимать ее, рассудил молодой человек с горьким вздохом и в то же мгновение наткнулся взглядом на Репнина.       «Господи, такое ощущение, что двери этого дома вечно открыты, и никто не считает необходимым оповещать меня о гостях», — подумал он с досадой, а вслух произнес настолько спокойно, насколько только мог:       — Назначили уже дату свадьбы?       Михаил испытующе посмотрел в лицо другу. Вот так так! Значит, Корф до сих пор не в курсе последних событий. Интересно знать, почему?       Впрочем, это можно легко объяснить растерянностью Анны. Вчера он наговорил ей кучу гадостей. И даже если девушка, наконец, осознала свои истинные чувства, благодаря его — ох, каким жестоким и несправедливым! — словам, решиться открыть их Владимиру она сможет нескоро.       В любом случае, по поведению Корфа легко угадать, что он и не подозревает о перемене в предпочтениях Анны, а значит, нужно намекнуть ему на это. «А то снова все испортит», — подумал Михаил раздраженно. Вот почему, интересно, он должен делать все это? Он пострадавшая сторона, между прочим!       — Она тебе не сказала? — произнес он. — Мы расстались.       Лицо Корфа нелепо вытянулось от изумления, и это стало последней каплей в чашу терпения молодого человека.       — Не надо делать вид, что ты не знаешь почему! — оставив церемонии и дав, наконец, волю гневу и обиде, сжигавшим его все это время изнутри, бросил он и продолжил, даже не слушая невнятное бормотание друга: — Ты будешь отрицать, что она приходила к тебе в спальню?       И тут — впервые за все время их знакомства — Владимир Корф растерялся до потери дара речи. Смотреть на это было бы забавно, если бы только Михаил не чувствовал так остро боли от потери любви и не винил Владимира в этом. Хотя, что уж тут, Анна сама сделала свой выбор: он был странен, но ничего не попишешь — женщины вообще странные существа.       — Да, но… — пробормотал Корф, старательно пряча от друга виноватый взгляд, — но что с того, ведь… ведь не было же ничего!       — Но могло быть, — быстро возразил Михаил и с удовлетворением отметил, какое возмущение отразилось во взгляде Владимира при звуке этих слов.       — Ты плохо обо мне думаешь, — проговорил тот медленно.       «Да нет же, нет, не в этом дело, кретин! — с досадой подумал Михаил. — А дело в том, что это ты не считаешь необходимым думать хоть немного!»       — Она сама пришла к тебе, — произнес он слова, которые так не хотел говорить вслух. — Только не надо говорить, что она сделала это ради моего спасения!       Но именно это Владимир и намерен был сказать ему. Он в толк взять не мог, как может Миша не доверять Анне после того, как она столь явно — и не однажды — доказала свою к нему любовь. Ведь она готова была на все ради него! «На убийство даже», — подумалось вдруг, и на душе стало ужасно скверно. Как можно сомневаться в ней после этого?       Теперь понятно, отчего Анна сама не своя. Мерзавец! Он разбил ей сердце! Окажись у Корфа пистолет в эту минуту, и рука его не дрогнула бы. Но убийством Репнина ничего нельзя было поправить, ведь к нему Анна равнодушна в любом случае, а потому пришлось увещевать и уговаривать упрямца, который совершенно ничего не хотел слушать.       Михаил даже был рад, что этот разговор случился между ними. В короткой перепалке с Владимиром он отвел, наконец, душу. Он, в отличие от друга, знал истинные чувства Анны, а потому сейчас смело обличал их и наслаждался растерянностью и замешательством такого невозмутимого всегда Корфа. Да и душевный покой его пусть частично, но восстановился от осознания того, что счастье Анны Володе дороже своего. Иначе бы он, верно, не стал отговаривать соперника от разрыва с любимой?       Михаил поговорил бы с ним еще, но Рада прервала их занимательное общение.       — Князь, пойдем со мной. Седой зовет, торопиться надо, — тронув Репнина за рукав, произнесла девушка, которая, судя по ее поведению, в особняке Корфов ориентировалась, как у себя в таборе.       Владимир перевел на нее изумленный взгляд. «Эта здесь откуда? — пронеслось в голове. — Не дом, а проходной двор какой-то!» Он хотел договорить с Михаилом, но тот, судя по всему, не был расположен продолжать спор.       Несмотря ни на что, убеждать Владимира в любви Анны было больно, и Михаил ушел бы, не сказав этих обидных и ранящих его слов. Но Корф ясно дал понять, что тупость его безгранична, и потому, уже шагнув за Радой, молодой человек остановился и, вернувшись на прежнее место, произнес, прямо посмотрев ему в лицо:       — А теперь подумай, почему она не рассказала тебе, что мы расстались.       Владимир Корф стоял неподвижно еще несколько минут после ухода друга. В мыслях у него все перепуталось. Он не верил, он боялся верить словам Миши, но в одном он с ним соглашался: молчание Анны, ее желание скрыть разрыв с Репниным было неспроста.

***

      А как бы она сказала ему об этом?       Анна медленно обошла стол и остановилась, опершись о спинку стула, не сводя с Владимира веселого, будто пьяного взгляда. Он зашел в библиотеку, которую только что покинул Оболенский, обещавший ей сцену, успех, славу — все в обмен на отречение от мысли даже о любви — директор Императорского театра был не на шутку встревожен вестью о возможной связи бывшей крепостной с его племянником, — и тотчас смутил девушку своим игривым тоном, своими вопросами и взглядом, в котором сейчас читалась надежда столь же отчаянная, как в ее собственном.       — Мне известно о вашей ссоре с Мишей, — улыбнулся он, заставив Анну потупиться на мгновение.       Вот как! И что теперь прикажете делать? Анна сочла наилучшим вариантом свести все к шутке, и у нее неплохо получалось парировать все выпады Владимира, который, похоже, догадался о ее сомнениях. До тех самых пор, пока он, подавая ей бокал коньяка, не произнес этих опасных, обнадеживающих слов:       — Вините во всех грехах, Анна, но только любите.       — Никогда, — откликнулась девушка с улыбкой, а сердце кричало: «Останови меня! Останови сейчас! Иначе ведь я уеду, уеду навсегда!»       Сказать этого вслух Анна не могла. Она поняла уже, что общего будущего после дуэли у них быть не могло.       Владимир замер, не отпив из бокала, и снова поднял на девушку взгляд, в котором в этот миг потухла всякая надежда.       Конечно, нет. С самого начала это было ясно, и Репнин идиот, что мог предположить даже возможность наличия у Анны чувств к нему. Все было так глупо! Но продемонстрировать свою слабость перед ней снова было бы уже слишком. И Корф продолжал шутить, чувствуя, как сердце сжимается от тоски и предчувствия скорой разлуки.       — Ну что ж, мне пора собираться в Петербург, — произнесла Анна, не выдержав дольше этой игры.       Она ведь почти поцеловала его, а он так ничего и не понял! И этот фривольный тон, и этот веселый голос, и все эти натужные шутки — они совершенно не шли к его глазам, в которых и сегодня, как вчера и как много раз ранее, было лишь одиночество и боль.       — Позвольте все-таки поинтересоваться, чем же вызван Ваш внезапный отъезд? — предпринял Владимир последнюю, отчаянную, попытку заставить девушку хоть на мгновение обратить внимание на себя. — От чего Вы бежите?       Анна была уже по-настоящему пьяна: в отличие от молодого человека, она-то пила коньяк, — и ей огромных усилий стоило не выкрикнуть ему в лицо в эту минуту: «Да останови же ты меня!» Но так было совершенно невозможно поступить.       Если даже для них и было будущее вместе ранее, то после дуэли, когда она наставила на Владимира пистолет, — «Едва не убила его!» — с отчаянием подумала девушка, — между ними встала непреодолимая преграда, и была она намного серьезнее разницы в положении.       Владимир не сумеет забыть этот день. Никогда не простит ей того, что она угрожала ему убийством. Даже если сейчас он готов простить и забыть это, однажды воспоминания вернутся и пробудят обиду, а за ней — неприязнь, а после недалеко и до ненависти — настоящей ненависти, а не той, что он играл все эти годы. Ведь это же немыслимо — простить такое. А потому она должна бежать — бежать скорее, и чем дальше от него, тем лучше.       — Ой, да оставьте, Владимир! — пропела Анна пьяно, приблизившись к молодому человеку. — Ни от кого и ни от чего я не бегу. Я ведь давно собиралась поступить на сцену.       — А я Вас приятно удивлю, — справившись с минутной растерянностью — все же он не ожидал, что это произойдет так просто, — произнес Владимир. — Никите велено заложить карету для Вашей поездки. Не хочу, чтобы Вы терпели мое присутствие дольше, чем это необходимо.       Он улыбнулся почти искренне, произнеся эти слова, но взгляд его так знакомо ожесточился, что Анна невольно опустила глаза. Замешательство ее не было долгим. Разумеется, все именно так и должно быть.       — Ну что ж, — проговорила она медленно, с усилием, — раз Вы так решили… прощайте.       Владимир осторожно сжал руку девушки в ладони и нежно поцеловал ее. Анне было больно, как никогда. И хотелось крикнуть: «Останови меня!» — но теперь уже она четко осознавала, что все бесполезно.       Он отпустил ее. Он и не думал ее задерживать. Гордость Владимира Корфа сильнее его любви. Блекло улыбнувшись, девушка вышла вон и остановилась за дверью, едва сдерживая слезы разочарования.       Владимир проводил ее тоскливым взглядом. Он отпустил ее. Что еще ему оставалось? И все же…       — Анна… — вздохнул он обреченно и не услышал, а почувствовал ее присутствие.       Взглянув на дверь, Владимир встретился с печальным взором девушки. Он был слишком печален и грустен в это мгновение, и улыбка Анны была лишь тенью улыбки — должно быть, разрыв с Михаилом больно ранил ее сердце, — и молодой человек, не в силах видеть это мучительное выражение на любимом лице, тотчас отвернулся.       — Я хотел попросить Вас… — произнес он быстро и запнулся, не зная, что придумать. Но долго думать не пришлось. Попросить Анну он мог теперь лишь об одном, и Владимир договорил, справившись с волнением: — еще раз увидеться с Вами перед Вашим отъездом. Хочу попрощаться.       Он улыбнулся совсем как тот, прежний, Корф, сказав это, и Анна едва сдержала слезы. У нее не хватило сил ответить и слова. Она лишь кивнула в знак согласия и тотчас ушла, опасаясь разрыдаться.       Вот все и стало, как прежде. Теперь между ними не осталось больше ничего.

***

      Вот уж чего Михаил ожидал менее всего, направляясь в поместье Корфов, так это того, что за несколько часов эти двое так отдалятся друг от друга.       Совсем же иначе все должно было быть! И разве он не дал понять Володе вполне ясно, что Анне он не безразличен? И что же сама Анна? Девичья стыдливость — это само собой, но не думает ли она, что карьерой в театре запятнает свое имя ничуть не меньше, чем рождением в неволе? Корф уж точно не пожелает связать себя вечными узами с… с актеркой, он имел в виду. И дядя тут как тут — всегда готов помочь, когда не просят!       К чему, спрашивается, была тогда его жертва? Ну, совсем же ни к чему! Обидно даже.       И вот Владимир ведет Анну к саням, долго говорит ей что-то с болезненной улыбкой на лице, и в глазах девушки тоже — боль и одиночество. Тем не менее она садится в сани, а Владимир ничего не предпринимает, чтобы задержать ее, — лишь укутывает ноги одеялом, целует горячо и долго ее руку и смотрит так отчаянно, словно видит в последний раз, и иной встречи им уже не суждено.       Даже во время дуэли, когда он отпустил ее от себя впервые, взгляд его не был столь безнадежен. А Анна…       А что — Анна? Михаил со злости сплюнул в сторону. Анна уезжает и даже думать не думает сейчас, что в эту самую минуту она губит свое и Володи счастье. «Идиоты!» — подумал молодой человек, из окна наблюдая за тем, как, подавшись вперед, Владимир быстро поцеловал руку девушки снова и, отстранившись и выпустив ее, наконец, решительно велел извозчику трогать.       И он долго еще стоял, глядя на дорогу и исчезающий вдалеке силуэт саней и девушки в них.       «Сердце его, разумеется, разбито, — размышлял Репнин, прохаживаясь по столовой от окна до стены и то и дело тяжело вздыхая своим безрадостным мыслям. — Да и как иначе, если еще вчера он скорее умереть был готов, чем отпустить Анну от себя, а сегодня сам проводил ее… — молодой человек снова вздохнул. — Куда-то заведет ее актерская судьба?»       В это мгновение дверь отворилась, и в залу вбежал Шуллер и тотчас же, увидев Репнина, поспешил выйти. Однако молодой человек уже заметил его. «На ловца и зверь!» — с несвойственной ему кровожадностью подумал он и быстро окликнул управляющего:       — Карл Модестович!       Прокляв, должно быть, все на свете, но Шуллер снова показал плутоватую физиономию в проеме двери, а после появился перед князем и в натуральную величину.       — Чем могу быть полезен?       «Можешь, можешь, — подумал Репнин. — Как раз ты-то и можешь, жулик рыжий!» Он не совсем понимал, как цвет волос Шуллера связан с его несомненной жуликоватостью, но в этом человеке Михаилу не нравилось почему-то решительно все. И он не исключал даже, что и к смерти Седого Шуллер имеет отношение, хотя и не прямое: трусоват он — убить человека.       Найти убийцу цыгана для Михаила Репнина было делом чести. И не потому, что тот был его другом, как сказал он Раде, — о какой дружбе может идти речь, право слово? — но безнаказанность убийства, равнодушие властей, слезы безутешной девушки, лишившейся брата, — все это не могло оставить молодого человека безучастным.

***

      Вообще, Репнин относился к числу тех людей, которым скучно не бывало никогда.       Просто посчитать. Он был секундантом цесаревича в поединке с Корфом и с Владимиром за компанию был приговорен к расстрелу за это. Помилован, разжалован, вовлечен в круговорот интриг Забалуева и Долгорукой, едва не погиб по их милости и уже через день после счастливого избавления от ополоумевшей княгини стрелялся с лучшим другом и вновь чудом избежал смерти. Обрел и в тот же вечер потерял любовь всей своей жизни, и был сводником — «Да уж, незавидная роль для влюбленного!» — размыслил князь иронично, — и хоть теперь его сердце уже не так болело из-за утраты расположения Анны, но расставание ее с Владимиром и их взаимное несчастье не давали молодому человеку покоя. Но тотчас же его отвлекла новая афера, на след которой он напал совершенно случайно, — с поддельными деньгами. А тут еще убийство!       «Как раз вовремя, — с горечью подумал Михаил, открывая дверь в библиотеку Корфа. — А то б все тосковал, а тут и некогда даже».       Полностью уверившись в том, что власти к расследованию происходящих в уезде преступлений не намерены прилагать никаких усилий, а его сил недостаточно, чтобы справиться с этим делом в одиночку, Михаил решил вдруг, что Володе тоже не мешает развеять хандру, и прямиком направился к нему. Да и кого еще он мог просить о помощи, если не лучшего друга?       Едва переступив порог, Михаил наткнулся на лезвие шпаги. Опустив взгляд к полу у ног Владимира, в чьей руке оружие и находилось, он заметил на нем обрубки свечей. «Развлекается Володя… — пронеслось в голове. — На свой лад». А жаль его все же было до боли. Владимиру Корфу не к кому было прийти со своей бедой.       — А Вы, Владимир Иванович, все с оружием забавляетесь? — усмехнулся Михаил беззлобно, прямо посмотрев в глаза застывшего напротив Корфа.       Тот его не ожидал и опешил в первую минуту, но вида не подал — состроил свою обычную надменную мину и держал на расстоянии шпаги, чуть ли не подпирая ею подбородок Репнина.       — Никак испугались?       — Жалко будет, если сюртук испортите.       Володя покачал головой, и во взгляде его промелькнуло растерянное, сиротливое какое-то выражение, но тут же Корф собрался снова и, подавшись вперед, приставил острие шпаги к самому горлу товарища. Михаил хмыкнул: неисправим!       — Что, не терпится заколоть кого-нибудь от нечего делать? — поинтересовался он беспечно.       И броня Корфа дала трещину. Да нет же — рассыпалась прахом перед этой бесстрашной и дружеской улыбкой. Ну разумеется, Миша отлично понимает, что его он заколоть не захочет ни при каких обстоятельствах.       Хотя кого-нибудь — может быть.       Рассказать Репнину о недавнем происшествии на обрыве Владимир не мог. А на обрыве он в припадке совершенно необъяснимого благородства не дал Ольге Калиновской покончить с собой, о чем в эту минуту не то чтоб очень, но немного сожалел. Появление этой женщины в уезде, более того — на его земле, не сулило ничего хорошего. Это Владимир чувствовал сердцем. Или опыт подсказывал ему, что, пожалуй, вернее.       Кроме того, Анна покинула его, и это расстроило обычный ход жизни барона Корфа намного сильнее, чем он мог предположить. У барона Корфа, если честно, не было какого-то установленного хода жизни с тех пор, как его погнали из армии, и все же после отъезда девушки его меланхолия стала просто невыносимой.       Может быть, приказать Григорию почистить пистолеты, вызвать все же на дуэль Забалуева? Вдруг не откажет? Но это после. Сейчас здесь Миша, и видно, что неспроста. Что там еще произошло?       — Против твоего языка? — усмехнулся Владимир и опустил оружие. — Не то что шпага — целая армия бессильна! Но не думал, что так быстро вернешься.       Он подошел к столу и положил на него шпагу, а после устроился в кресле, выжидающе глядя на Репнина, ожидая, какую еще новость тот ему преподнесет. Не просто же так он явился, ей-богу!       — Вижу, ты скучаешь, — заметил Михаил иронично.       Взгляд Корфа отразил привычное надменное безразличие.       — Невероятно! — произнес он с деланным равнодушием, которое Репнина больше не могло обмануть.       — Я имею в виду Анну.       Владимир отвел взгляд. Мишель просто не умеет быть деликатным, черт побери! Мог бы и промолчать.       — Анна на пути к своей цели, — вздохнул он и добавил, вновь посмотрев товарищу в глаза: — Ты-то чем расстроен?       «Да всем понемногу…» — мысленно откликнулся Михаил, даже не задетый насмешкой друга, последовавшей сразу за этим участливым вопросом. Он, конечно, огрызнулся в ответ, но только для вида — совершенно неискренне. И, решив прекратить неудобный разговор в самом его начале, выложил на стол сверток, который носил с собой уже вторые сутки.       — Тебе знаком этот предмет?       В глазах Владимира промелькнул неподдельный интерес, когда из серой материи на свет показался массивный нож с засохшей уже на лезвии кровью, и, поднявшись на ноги, он взял оружие в руки, изучая.       — Судя по всему, им недавно кого-то прикончили?       — Ты как всегда проницателен.       — Я этот нож вижу впервые, — произнес Корф и, обеспокоенно посмотрев в лицо другу, добавил серьезно и требовательно: — Рассказывай, что произошло.       А он знал, что Репнин просто так не является! Снова вляпался во что-нибудь. Не живется ему спокойно.       Михаила не пришлось уговаривать. Он затем и шел сюда, чтобы просить Володю о помощи, и он знал, что Володя поможет ему. Что бы он ни говорил, а между ними никогда не было вражды.       — Просто размолвка, — озвучил Михаил свою мысль, заставив Владимира с искренним удивлением посмотреть ему в глаза.       Но уже в следующую секунду тот произнес решительно:       — Ладно!       Действительно, чего уж там. Мелочи. Как есть, житейские мелочи. 5 — 11 мая 2014 года