Профессиональная деформация

В данной главе присутствуют алкоголь и президент РФ.

Не так сильно Америка расстроен случившимся на собрании, как тем, что от Брагинского не было ни слуху ни духу. После турецких приключений модель поведения не хочет формироваться, и Ал находится между молотом и наковальней: своими сомнениями и общественным мнением. Его брат в любовных делах более сведущ, поэтому именно у него совета просить и стоит. Не зря же Франция так долго порог Канады оббивает. Стоя у Мэтти в тесной кухне, Альфред буквально закрывает себе рот рукой, чтобы не влезть в разборки этих двоих. Слышимость в доме отличная. Удивила твердость в голосе брата, когда тот начал заступаться. Подслушанного хватает для того, чтобы Америка начал размышлять, что не все идет ладно даже у его тихони-братца, и крепко призадумывается, а нужны ли ему эти самые отношения. После пары стаканов алкоголя ситуация не становится более понятной, зато желание признаваться в любви и обниматься увеличивается. Мэттью выговорился и притих, ковыряя указательным пальцем обивку дивана. Америка разминает шею, ведя головой из стороны в сторону, крутит пустой стакан на столике и изрекает: – Да ладно тебе. Помиритесь вы со своим Францией. Если честно, то он же был прав. Мэттью хмурится и делает большой глоток виски. – Всё равно. Обидно. – Понимаю, – тянет Альфред и замолкает ровно на секунду, а потом хитро улыбается. – Кстати, хотел сказать «спасибо», бро, что за меня заступился. Конечно, вышло тебе боком. Но, все равно, спасибо! Я тебя люблюю. Обнимать Канаду было приятно. Альфред закрывает глаза и пытается сосредоточиться на теплоте внутри себя. Он так радуется, что нашелся хоть кто-то в этом агрессивном мире, кто с ним заодно. Несмотря на то, что этот «кто-то» не такой большой и мягкий, как хотелось бы. Зато пахнет очень похоже – снегом. Оптимизма и умения жить моментом Алу не занимать. У Мэттью очки сползают на кончик носа, Америка услышит сдавленный хрип и ощущает слабые ободряющие хлопки по спине. Разжав объятия, он наполняет стакан, делает большой глоток и откидывается на спинку дивана. Глаза закрыть надолго не удается, «вертолеты» только и ждут, чтобы влететь в форточку - прямо ему под веки. – Ал, – от неравной борьбы в круговороте пьяных образов Америку отвлекает толчок в плечо, – а ты что думаешь делать дальше? Что Россия решил? – А я почем знаю? Связи нет, на нее запрет, – Ал разводит руками, отчего диван угощается не первой за вечер порцией виски. – Хотел бы я знать наверняка, что у него в голове происходит. Шеф «посоветовал» больше в контакты не вступать. Ему пришлось извиняться перед Турцией за наши разборки. Всё так запутано! Со всех сторон давят! – Альфред с громким стуком ставит стакан на стол. – Все советы сводятся только к высказываниям твоего дорогого Франции: политика прежде всего. Да, я сам понимаю! Не маленький, – данными мыслями Ал может поделиться только с тем, кто в последствии не использует знание против него же. – Я прекрасно это понимаю! И я, кажется, принял решение… Мэттью пытается сесть прямо и у него это получается, но не с первого раза. Он поднимает брови и кивает в знак того, что слушает. Альфред горько улыбается. – Я страна. И, больше того, – Сверхдержава! – на этом слове Мэттью закатывает глаза, но Ала уже с мысли не сбить. – И не имею права на проявления слабостей на мировой арене. А эта… любовь делает меня слабым в глазах моих оппонентов. Поэтому буду поступать исключительно в интересах своего народа. И если сейчас мы в конфронтации с Иван… – он запинается, – с другой страной, значит, так тому и быть. Мэттью трет лоб: – То есть, поправь меня, если я неправильно понял, ты решил откатиться во внешней политике на 25 лет назад и продолжить старую добрую холодную войну со стрелялками, гонкой вооружения и информационной блокадой? Америка кивает и ждет одобрения данной стратегии от брата. Но, кажется, тот выпил достаточно, чтобы говорить нелицеприятные истины в лицо. – И все это только из-за общественного мнения о твоей личной жизни? Брааат, – Мэттью улыбается и качает головой, – да ты, оказывается, у нас трус. Ожидает Альфред совсем другой оценки, поэтому он уже открывает рот, чтобы громко выразить возмущение, но его прерывает вибрация в кармане и громкий рингтон. Новый сотовый не дожидается, пока хозяин нажмет на ответ, и выскальзывает из непослушных пальцев. – Чтоб всех их разорвало! Этих умников, придумывающих скользкие телефоны, – ворчит Америка и, видя на экране имя абонента, поднимает удивленно брови. – Алло? Германия, что случилось на ночь глядя? – Хм, – Людвиг на том конце откашливается и в свойственной ему сдержанной манере излагает. – Послушай, Джонс, я тут решил наладить телефон, который мы с тобой установили год назад. Не забыл линию Кремль-НАТО? – К-конечно, – Альфред лихорадочно вспоминает старую схему. – Но ему же мой президент перерезал провода? Связь без надобности. – Пока ты сегодня отсутствовал на совещании, я внес предложение. Так как ситуация накалилась хуже некуда, и ты решил обновить холодную войну, я подал прошение о возобновлении Красного телефона. На момент… предупреждения об открытом конфликте, – и тут Германия переходит на шепот, очень сердитый шепот. – Джонс, вруби котелок! Это единственный вариант тебе разобраться с Брагинским по-человечески! Америка слушал внимательно, но из-за выпитого слова долетали как сквозь вату. – Стоп. Стоп! Германия, спасибо, конечно, за заботу, но какая выгода тебе? – Потому что скоро саммит G20, куда он приедет. И я не намерен наблюдать больше цирк, подобный сегодняшнему. Возьми себя в руки, Джонс, или за яйца, я уж не знаю. Но будь добр держаться достойно на публике! Нам всем приходится нелегко. Все эти человеческие отношения… и я не самый эмоциональный на свете. Но ответные чувства дают успокоение и смысл гораздо больший, чем военные победы или захват нефти. Ты, конечно, не поймешь. Поэтому объясню проще, как страна стране: мне нахрен не нужна третья мировая! В трубке слышатся короткие гудки. Альфред хочет уточнить, при чем здесь нефть, он даже пытается перезвонить, но телефон опять выскользывает из рук. – Твою мать. – Что хотел Людвиг? Америка молчит, осушает свой стакан до дна и поднимается. – Мне нужен Красный телефон. Канада пытается встать с дивана и хватает брата за руку. Видно, как он на глазах трезвеет. – Ал, не делай глупостей! – Да не собираюсь я объявлять войну. Просто расставлю точки над i. И качающейся походкой направляется к двери. Через неопределенное время Америка зигзагами подходит к Белому дому. Шаги отдаются гулом в ушах, а коридоры почему-то заимели привычку сужаться и расширяться. Через большие окна льется лунный свет, но его уровень допуска позволяет шататься в любое время суток, где ему заблагорассудится. А на данный момент он именно шатается, хотя старается идти как можно прямее и непринужденно улыбаться. Вышколенная охрана, хвала небесам, лишних вопросов не задает: зачем парнишке с высшим уровнем допуска понадобилось приходить в Овальный кабинет в 3 часа ночи? Альфред без приключений добирается до рабочего места, закрывает дверь с тихим щелчком, прислоняется к ней спиной и вслушивается в звенящую тишину. Когда глаза привыкают к темноте, то без труда останавливаются на темном силуэте телефона. Ал присаживается на крутящийся стул шефа и начинает гипнотизировать старый аппарат. Вряд ли он прослушивается напрямую, лихорадочно думает Америка, потому что с обеих сторон стоят глушилки, но записи, скорее всего, сохраняются. Для потомков, которые будут возрождать мир после ядерной катастрофы. Виски в голове Америки бодро призывает позвонить по телефону (через который объявляют тотальную войну) и выяснить личные отношения. Единственное верное решение на данный момент. Нет никакого сомнения, что с того конца сидит Брагинский, вздыхает и ждет звонка. Он представить себе не мог, что этот телефон когда-нибудь зазвонит у него. Потому что от таких мыслей у любой другой страны холодный пот по спине бежал. Америка очень устал за день и весь длинный год полный нервотрепки. Он решает побыстрее покончить с незавершенным делом: снимает трубку. Длинные гудки сигнализируют, что вызов идет автоматический. Ждать приходится довольно долго. Альфред предполагает, что, скорее всего, Ваня отошел за чаем. Альфред уже устает ждать и крутиться на стуле, когда на седьмом гудке трубку поднимают, и с той стороны слышатся помехи и неразборчивое «Але». – Чертов Германия что там с проводами делал? Жевал их, что ли? Я нихрена тебя не слышу. Сегодня был ужасный день, мы поругались с Арти, ну, как поругались… С той злопамятной турецкой ночи он на меня недобро косится. Ну, как косится? Его, скорее, перекашивает, ха-ха. Короче, было бы неплохо обсудить, что ты думаешь по этому поводу. И вообще, как там у тебя дела? А насчет санкций ни ответа ни привета. Ну что молчишь? – Хм, Мистер Соединенные Штаты Америки? Это вы? – А кто еще может быть? Северная Корея, блин. Я же звоню по Красной линии Вашингтон-Кремль… – и тут до Альфреда начинает доходить, что он разговаривает не с Ваней, он сглатывает. – А это кто? – Президент Северной Кореи, – ехидно отвечают ему с той стороны с сильным русским акцентом. Альфред входит в ступор, бьет себя легонько по щекам, пытаясь отрезветь. – А Брагинского можно к телефону? – Боюсь, сейчас это не возможно. Он на задании. Что ему передать? Страны редко разговаривают с лидерами друг друга. Это нарушение негласного этикета: указывать чужому шефу, как ему следует себя вести со страной, считается плохим тоном. Но Америка не то чтобы соблюдал правила, он частенько самолично навязывал шефов другим и помогал с идеями революций. Поэтому и не пугается, а злится на того, кто, по его мнению, точно повинен в сложившейся ситуации и развязывании нового витка холодной войны. – Передайте ему, что не вежливо прятаться, отмалчиваться, отсиживаться, – накручивает себя Альфред и продолжает, – трусить, так сказать, когда ему звонят по важному вопросу. Не отвечать за свои поступки… Его категорично перебивают: – Он тушит пожары у Бурятии. – Конечно… – Альфред отвечает с сарказмом. Ему представляется Иван, привязанный к стулу и с кляпом во рту, который не может дотянуться до телефона. А его шеф цинично при нем разговаривает с Америкой, которому его Иван очень-очень хочет позвонить. – Мистер Соединенные Штаты… – Для друзей – Альфред. Для вас – мистер Джонс. – Мистер Америка, – из трубки слышится, как говорящий подбирает английские слова, – Ваш шеф в курсе по КАКОМУ поводу вы сюда звоните? Потому что, если честно, у меня складывается впечатление, что либо это провокация, либо вы пьяны… – Да как вы смеете?! – Хм, ясно… – Что вам ясно? – Альфред взрывается. – Что. Вам. Ясно? Мы можем с Иваном хоть на минутку остаться наедине? Хоть на секунду? Между прочим, он живой, и я живой. А вы обращаетесь с нами, как … как со своей собственностью. Сюда иди, туда беги. Посмотрел бы я на людей в таком состоянии. А, точно! Я же посмотрел! Насмотрелся. Только рабство давно отменили. И Альфред швыряет трубку на рычаг. Это был последний вариант. Даже помощь Германии не спасла положение. Альфред нетвердым шагом доходит до дивана, валится на него без сил и засыпает. *** Саммит G20 проходит в Австралии, у телеэкранов мир замер в ожидании новых договоров и больших скандалов. С прошлого года подобное количество пауков не собиралось в такой тесной банке. Все страны нацепляют дружественные улыбки, как новые костюмы, приветствуют друг друга, хвастаются, делятся новостями. Австралия меланхолично встречает гостей. Вечеринка «без галстуков» идет уже третий час, в комнате шумно. Все посматривают на хозяина дома, чьи политики обещали жестко поговорить с наглым шефом Брагинского*. Австралия, похоже, не собирается ввязываться в бессмысленный мордобой и держится в стороне. Это не трудно, потому что Россия также стоит в одиночестве, и все страны обходят его стороной, как айсберги ледокол. Но, все же, старые привычки неискоренимы, и Артур, как обычно, не может обойтись без колкости: – Шел бы ты отсюда. Никто не хочет с тобой дружить. Все как по команде замолкают и жадными взглядами смотрят на зарождающийся скандал. Брагинский даже голову не поворачивает в его сторону, говорит спокойным тоном, ни к кому не обращаясь, но твердо. – Мне бы хотелось остаться с Америкой один на один. Можно? – Брагинский ласково улыбается. Польша, размеренно жуя жвачку, высказывает общее мнение: – Не думаю, что кто-то, типа, тебе позволит… Мы отсюда не сдвинемся с места. Потому что Альфред, типа, наш друг. – Раз друг, тогда считаю до пяти, а не до трех, – и с этими словами Россия из внутреннего кармана достает лимонку Ф-1(осколочную гранату) и дергает за чеку. – Один, двааа… Репутация многого стоит, и все прекрасно помнят, какая из стран может поджечь сама себя. Поэтому первыми зал покидают Франция, Германия, а за ними и разозленный Англия. – Я сейчас же всё расскажу твоему шефу! – На данный момент он на совещании, так что триии… После чего остальные страны на счет «Четыре» оставляют Америку одного. – Пять, – Россия переводит взгляд с закрывающейся двери на Альфреда и подходит осторожно, как будто не сам держит в руках гранату с зоной поражения 40 метров. Альфред совершенно не чувствует страха, с этой страной он часто находился на ядерных полигонах и в космосе. Опасность от близости для него не в новинку. Поэтому стоит прямо, подбородок упрямо поднят, а руки на груди скрещены. – Ты хотел поговорить в приватной атмосфере? Америка немного обескуражен мотивами поступка, он-то мысленно готовился, что сейчас начнется очередной виток конфликта и обвинений. Или Иван захочет поквитаться за чей-то ночной звонок: – Нечасто ты делаешь то, о чем говоришь. – Наоборот, почти всегда. Просто редко кто прислушивается, а потом жалеют, что не. – Интересный способ для приватной беседы. Надо взять на вооружение. – Он срабатывает только с трусами, так что… с Беларусью вряд ли выйдет. Оба замолкают. Россия вывинчивает ловким движением взрыватель, обезвреживает гранату, кладет ее на стол и раскручивает. Смотрит на Альфреда, на лице нет напряжения, только хмурится слегка. – Америка… - и Брагинский замолкает, как будто удали хватило только оружием махать, а на мирные поступки у них двоих всегда куда-то девается задор и подходящие слова. – Говори, что хотел. Я, точнее, виски во мне, твоему шефу такого наболтал, что, наверное, ты хоть что-то вынес для себя. Если, конечно, он, как всегда, не переврал, как любят твои ТВ-каналы… – Ты мне хоть слово вставить-то дашь? – Россия его насмешливо перебивает. – Валяй, – Альфред махает рукой, и в ту же секунду ее перехватывает Брагинский и подносит ладонью к губам. Смотрит глаза в глаза. И не отпускает руку. Альфред перестает дышать, а Иван прочищает горло. – Хм, ты уж прости, я на пожарах спину себе надорвал, поэтому на колено вставать не буду, – и с этими словами он надевает кольцо от гранаты Алу на безымянный палец. Америка не понимает, каким образом граната взорвалась у него в голове, так как все ошметки мыслей, которые в ней остались, не добираются до языка. А Брагинский тем временем продолжает что-то говорить. – …знаю, как для тебя важно мнение твоей европейской «компании», - Брагинский криво улыбается, - тебе придется все-таки продолжить вводить обожаемые твоим шефом санкции. И вспоминать почаще, что мне по приказу так же тяжело приходится посылать подводные лодки к твоим берегам. Но тяжело и невозможно – разные вещи, ведь так, dorogoy? Америка продолжает хватать ртом воздух, лихорадочно соображая над ответом незаданного вопроса. И в этот момент в двери врываются их шефы вместе с Артуром. – Альфред! – Иван! – А ну отойди от Соединенных Штатов с поднятыми руками, чокнутый маньяк! – Российская Федерация, уходим. Не стоит тратить здесь время. Брагинский быстрым движением кладет гранату в свои бездонные карманы и следует за своим шефом. Америка прячет руку в карман, пожимает плечами и улыбается, на душе разливается тепло и уверенность в курсе на завтрашний день. Артур зло ворчит: – Чего ты радуешься? Что мы так быстро подоспели? Я тебе тысячу раз говорил, как он опасен. Альфред раскачивается с пятки на носок, только рукой по своим волосам проводит и улыбается еще шире: – Я согласен. – Согласен он! В твоей пустой голове все равно информация не задерживается на долгое время… – продолжает бурчать Артур. А Альфред смотрит в окно, где, скорее всего, Брагинский уже садится с шефом в машину или самолет и, конечно, не может слышать его ответа. Но Ал верил в чудеса всегда, и поэтому тихо повторяет: – Я согласен.

Конец