Под кожу

Просыпаюсь от пронзительного вопля, стремительно нарастающего как лавина. Резко сажусь на кровати, в панике глядя на дверь комнаты. Три, два, один… — Адааааааааааам! Хочется зажать уши, но Эмма уже, перемахнув через валяющиеся на полу бумаги, забирается на кровать и обвивает своими руками мою шею. Ее распущенные волосы щекочут нос — морщусь, пытаясь вывернуться. Я уже и отвык от такого пробуждения. Эмму выписали два дня назад. Сам лично ездил забирать из больницы. Видимо, вчера Оливии получилось сдержать Эмму, сегодня же это оказалось нереальным. Два дня подряд не позволять ей делать что-то - сравни самоубийству. Этот ребенок знает, как заставить делать тебя то, что она хочет. — Привет. Чего это ты в такую рань не спишь? Смотрю на часы — девять утра. Лег вчера рано, но все никак не мог уснуть. Мысли роем надоедливых пчел не давали переключиться на что-то другое. Томми… Почти каждую ночь после того злополучного ужина, я засыпал и просыпался только с мыслями о нем. Я не хотел о нем думать, запрещал себе анализировать, но как назло мозг вцепился в блондина и никак не хотел его отпускать. И с каждым днем это наваждение раздражает все больше. Томми зацепился как заноза — есть, и все тут. Нужно дойти до крайней степени мазохизма, чтобы ее присутствию радоваться. Но… и выковырнуть ее больно. — Не хочу! Усаживаю Эмму на постель. — Я тебе говорила, что Адам спит еще. — Уже не сплю. Оливия стоит на пороге, протягивает руку: — Эмма, пойдем, приготовим Адаму завтрак. А он пока умоется. — Отличная идея! — сладко потягиваюсь. — Можно мне блинчики с кленовым сиропом? — Нет, нельзя. У тебя фигура. — А, мне? — кажется, у Эммы загорелись глаза. — И тебе нельзя. — Но, у меня нет фигуры, — надувает губы и поворачивается ко мне. — Адам, скажи ей. — У тебя обязательно будет фигура. Мама права, нам нельзя налегать на блинчики. — А тосты с ореховым маслом можно? — не унимается ребенок. — Оли, ты ее вообще кормишь? У нее глаза как у голодного аллигатора. — Вот позор-то, — хихикает, стягивая Эмму с моей кровати. — Мы пошли потрошить твой холодильник. — Оставьте мне тостов. Оли кивает на валяющийся на полу сценарий: — Всю ночь учил? «Всю ночь дрочил» — хочется ответить, но вместо этого: — Не запоминается, зараза. — Ладно, мы на кухне, — выходит, прикрыв за собой дверь. Торчу в душе не больше пяти минут, стараюсь все делать по-быстрому, потому что если прощелкать момент, когда Эмме станет скучно на кухне, она с удовольствием вломится в ванну. Опыт у меня уже такой был, но тогда она была совсем малышкой, и вряд ли что-то поняла, когда увидела меня голым. А сейчас она уже взрослая и любопытная, так что не стоит списывать ее со счетов. Вопросов типа: «что ЭТО такое» и «почему у меня такого нет», я просто не вынесу. Уже одетый в домашние штаны и майку захожу в кухню. Тишина. Оливия колдует у плиты, а Эмма гипнотизирует взглядом выключенный телевизор. — Его включить нужно, — сообщаю ребенку новость, но она даже не реагирует. – Эй! Есть кто дома? — Не обращай внимание, это у Эммы новый стиль обижаться. Вперится взглядом в одну точку и делает вид, что она невидимка. — Кажется, у нее плохо получается быть невидимой, — сажусь напротив, подпирая рукой подбородок. — А на что она обиделась? — Я не дала ей в один присест прикончить все твое печенье. — Это был неравный бой! — Адам, я попросить хотела. Если ты сегодня не занят, посиди с Эммой. Мне на пару часов всего нужно, а няне звонить не хочется. У тебя же нет сегодня съемок? Я все еще плохо себе представляю, что делать с ребенком, у которого в попе реактивный двигатель. И хотя у меня опыт присмотра за Эммой уже имеется, и немаленький, все равно страшно. Когда Оливия с Эммой переехали в квартиру этажом ниже, я часто оставался с Эммой, но тогда у меня в помощниках всегда была Кэм. Она ужасно не любила детей, но Эмму это не особо заботило, и она устраивала истерику, пока Кэм не усаживалась рядом с ней и не позволяла той копаться в своих волосах. Зная, как трепетно Кэм относилась к своей внешности, терпеть то, что делали с ее прической маленькие ручки, для нее было просто подвигом. Я так и не понял, почему она мне помогала с Эммой. Бурчала, возмущалась, шипела, но приезжала и развлекала это «милое» создание. Всегда. Даже после рабочей ночи или бурных выходных. — Съёмки есть, но ты не переживай, я посижу. — А как же работа? — Они ночные сегодня. Так что до ночи я в вашем полном распоряжении. — Спасибо, дорогой! Ты меня просто спас, — ставит передо мной чашку с кофе и сэндвичи с ветчиной. — О, мой завтрак, — вдыхаю аромат свежезаваренного кофе. — А у тебя, что свидание? — Нет, мне к стоматологу нужно. — А, стоматолог мужчина? — откусываю огромный кусок сэндвича, блаженно прикрывая глаза. — Как же я люблю твои бутерброды. Оливия смеется, пододвигая к Эмме стакан с апельсиновым соком. — На данный момент единственный мужчина в моей жизни это ты. Смотрю на Эмму, которая все еще делает вид, что нас не замечает, но уже ерзает по стулу и плотоядно косится на сок. Пять минут покоя — невиданное дело. Вот-вот точно произойдет взрыв. — Оли, кажется тебе уже пора, пока Эмма не закатила истерику, что ты нас бросаешь. — Вы точно справитесь вдвоем? — Пойдем, погуляем или мультики посмотрим, — пожимаю плечами. — Пусть наша „невидимка“ сама решает. — Только не давай ей чипсы и ничего сладкого. У нее еще диета. — Да давай, поезжай уже. Справлюсь. — Мультики, — веско заявляет Эмма, срываясь со стула, и уже на всех парах несется к моему ноутбуку. Напяливает наушники и выжидающе поглядывает на Оливию, когда та уйдет. — Пока, мама! — А ты говоришь истерика, — набрасывает куртку на плечи. — Если что звони. Провожаю девушку, прикрыв за ней двери, и иду к восседающей на кресле Эмме. В огромный наушниках она выглядит как пилот истребителя. — Что пожелаете, мисс? — включаю ноутбук, присаживаясь на подлокотник кресла. Эмма скептически хмурит брови и что-то прикидывает в своей маленькой голове. — Я сама выберу… Принеси мне сок. Первые полчаса проходят в полном спокойствии, за которые я успеваю заняться домашними делами: перемыть посуду и начать уборку на кухне. Затем Эмме надоедает смотреть какой-то китайский мультик с глазастой девочкой, и она на полном серьезе принимается мне помогать. Получается у нее плохо, и мне приходится снова усадить ее в кресло, вручить оставленную заботливой мамой куклу и делать вид, что кукла заболела, и ее нужно лечить. Идея приходится Эмме по вкусу, и она, что-то лепеча, своей пациентке, ставит компрессы из валяющегося на столе скотча. В процессе лечения у куклы обнаруживается перелом обеих ног и какие-то легкие ушибы головы. Уточнить у Эммы, откуда они взялись, не решаюсь. Еще и меня начнет скотчем перебинтовывать. — Как думаешь, ей лучше? — интересуется Эмма, пока я перебираю вещи для стирки. Кидаю взгляд на куклу и стараюсь сдержать смешок. Бедняга перемотана по рукам и ногам, как будто ее не лечили, а наоборот — пытали. — Я, конечно, не врач как ты, но мне, кажется, ей определенно лучше. Эмма хитро улыбается: — Может, ей клизму поставить? — Зачем? — Мама мне ставит, когда я покакать не могу. — Думаю, у нее с этим все в порядке. — Хорошо. Кивает — глаза серьезные, решительно сжимает губы. — Давай сделаем ей палату, и она будет отдыхать. А ты пока остальных пациентов осмотришь, — киваю на еще несколько мягких игрушек. — Кажется, у зайки лапка болит. — Он, наверное, упал вчера. — Вот видишь, его тоже лечить надо. Когда палата для куклы из коробки из-под обуви и носового платка сооружена, в дверь раздается звонок. Удивленно поглядываю на часы. Чего это Оливия звонит в дверь, если у нее свои ключи есть от моей квартиры? Утром же они сами открывали двери. — Эм, кажется, мама уже пришла, — пока дохожу до дверей, звонок еще раз повторяется. — Да сейчас откр…ою. Хлопаю удивленно глазами. Это не Оливия. — Привет, Адам, — склонив голову к плечу, разглядывает меня. Непрошеный гость. Даже более того - незваный. Надо что-то ответить и перестать пялиться на эти губы в легкой улыбке. На ямочки. На пушистые ресницы и острые скулы. На растрепавшиеся светлые волосы. На тонкую шею и выпирающие ключицы. Встряхиваю головой, замечая уже привычные для меня перемены в Томми — яркая футболка под распахнутой кожаной курткой и рваные джинсы. Не строгий костюм, а как тогда… в прошлой жизни — по-мальчишески. — Неожиданный визит, — все так же стою в дверях, не пропуская непрошеного гостя в свой дом. В голове крутится вопрос - как он узнал, где я живу? Но задать его я не успеваю, потому что блондин расплывается в улыбке и спрашивает: — Прости. Я тебе помешал? С интересом разглядывает меня. В домашней одежде, в переднике и с растрепанной шевелюрой я выгляжу для него явно диковинно. Его улыбка и прищуренные глаза говорят об этом очень красноречиво. — Нет, просто… — Это не мама! Томми заглядывает за мою спину, а я, зажмурившись, кусаю губу. Эмма. Она появляется неслышно, и я уже корю себя за то, что не выставил гостя сразу за двери. Не должен был Томми ее увидеть. Теперь вопросов не избежать. — Эмма, иди в комнату. Я сейчас. Но ребенку все равно на мои слова. Она уже подходит ко мне и сложив руки на груди из-подо лба смотрит на Томми. — Ты кто? У Томми на лице все написано. Растерянность вперемешку с интересом. Несколько секунд смотрит на ребенка, а затем немного отодвигает меня и присаживается перед Эммой, улыбается — две ямочки на щеках. — Привет. Я Томми. Друг Адама, — подает Эмме руку для приветствия. — А как вас зовут, милая леди? — Эмма, — кокетливо протягивает ладошку, и Томми бережно берет ее в свою и целует. — Ты пригласишь меня в гости, Эмма? — Пойдем, — тянет Томми за руку, а мне остается только отступить в коридор, уступая дорогу. Иду следом за новой парочкой, и удивленно застываю в дверях — Эмма, усадив Томми на пол у дивана, уже вовсю копошится в его длинной челке. Кажется, пытается заплести ему косу. Нашла себе замену Кэм. И пусть у блондина не такая шикарная грива, как у моей бывшей подруги, но Эмму это нисколько не смущает. — Ты не боишься, что после такого салона красоты, тебе придется стричься на лысо. — Что могут мне сделать эти милые ручки? — Я бы не был так позитивно настроен. Томми, усмехнувшись, откидывает голову на сидение дивана, но при этом смотрит мне в глаза. Эмма от вседозволенности уже во всю что-то радостно бурчит себе под нос, а у меня руки мелко подрагивают. С ума сойти. Томми Ретлифф у меня дома. — Ты забавно выглядишь, — улыбается глядя на мои домашние штаны. — Молодой отец счастливого семейства? Только не говори, что ты еще и завтрак сам готовишь? — Ты зачем пришел Томми? — игнорирую его слова, явно давая понять, что не намерен с ним болтать. Не после того, как он вел себя в нашу последнюю встречу. — Извиниться за то, как вел себя в ресторане. Не знаю почему, но меня взбесило то, как вы с Максом мило меня обсуждали. — Мы не обсуждали тебя. — Да какая теперь разница. Повел я себя некрасиво, тем более что это я настоял на той встрече, — немного шипит, когда Эмма тянет его за волосы. — Ты меня простишь? Мне хочется ему сказать, чтобы он убирался из моей квартиры, но я молчу. Я не обижен на него, хотя старательно показываю обратное, я просто озадачен. Мне непонятен Томми. И от этого еще больше интересен. Возможно, стоит дать ему еще один шанс. Мне же он его дал. — Думаю, Эмма тебя и так накажет, — наблюдаю, с каким воодушевлением девочка выдирает у блондина челку. — Может, кофе? — А ты сможешь забрать меня из сильных ручек этой милой леди, — просяще сводит брови, и я не могу сдержать улыбку. — Эмма, твоя кукла отошла от наркоза, и ей нужна помощь, — подхожу к импровизированной больничной палате и аккуратно роняю куклу на пол. — Кажется, она хочет сбежать. Ребенок недоверчиво косится то на меня, то на валяющуюся на полу перебинтованную скотчем куклу и все-таки срывается с места, чтобы помочь своей пациентке. Томми благодарно вздыхает и торопливо встает с пола. — Когда она вырастет, скажи, пусть не идет работать мастером по прическам. Это больно, — улыбается, мягким неловким жестом заправляет волосы за ухо. — Томми, — как-то кокетливо зовет Эмма и мы дружно переводим на не взгляды. — Поиграй со мной в больничку. Блондин испуганно округляет глаза и отрицательно машет головой. От этого смешно, но мне совсем не хочется, чтобы Эмма еще больше мучила Томми. — Дорогая, Томми пришел ко мне по делу, и когда мы с ним закончим, он обязательно с тобой поиграет, — целую Эмму в макушку и подталкиваю парня к кухонной стойке. — Хорошо? — Ладно, — замечаю, как Томми облегченно выдыхает, а затем подмигивает Эмме, а она расплывается в счастливой улыбке. Пока я варю кофе, искоса поглядываю на Томми. В комнате повисает тишина. Даже Эмма не особо шумит, видимо, приматывая куклу к больничной койке, чтобы та в очередной раз не сбежала, потому что слышно лишь противный скрип отрывающейся ленты. Томми осматривается. Задерживается взглядом на полках с книгами, скользит по картинам. — У тебя очень маленькая квартира. Оборачивается, смотрит через плечо. — Мне много и не надо. — Ты у меня не вписываешься в эти стены и в этот… странный стиль. Кто твой дизайнер? За Томми наблюдать интересно. И резкое открытие: Томми вписывается в эту маленькую кухоньку. Компактно и гармонично, как будто это не моя кухня, а его. Странные мысли. Ненужные. — О каком дизайнере речь? Это отдельно купленные вещи. Некоторые из них подарены, некоторые родители отдали. Я еще не заработал на дизайнерскую квартиру с видом на парк. Томми ведет себя раскрепощено и спокойно. И у меня все меньше сил скрывать истинное за ложным. Мне нравится, что он тут. Я еще не понимаю, каким ветром его опять задуло в мою жизнь, и что это принесет, но мне интересно. — Вид, кстати, так себе — дом напротив почти все портит, — делает смешную рожицу, а я не могу скрыть улыбку. — Ты подглядываешь за соседями? — Конечно! У них личная жизнь намного интереснее моей. Со стуком ставлю перед Томми большую цветную чашку. Можно было бы налить кофе и в маленькую кофейную, но он у меня дома и будет играть по моим правилам. А я не люблю пить кофе из «детской» посуды. — Правда, я по-другому представлял твой дом. — Жизнь диктует свои правила, — наливаю себе кофе и с удовольствием втягиваю аромат носом. — Ты вот с мужиком живешь. — Рано или поздно это должно было случиться. Я ведь всю свою жизнь шел по наклонной. Видимо, сейчас апогей. — Ты уже не скрываешь свою личную жизнь? — А какой смысл? Весь интернет видел мой голый зад и не только. Знаешь, такие моменты раскрепощают, — смотрит в свою чашку, как будто там ответы на все его вопросы, а затем легонько дует на еле заметный пар. — Первое время думал, умру со стыда, а потом привык. Я любуюсь Томми. Его вздернутой бровью, пальцами, поглаживающими горячую керамику, профилем, когда он смотрит по сторонам. Взглядом из-подо лба. От него меня всегда пробирал озноб. — Почему Макс не знает обо мне? — именно этот вопрос кажется сейчас необходимым. Мне непросто интересно - я должен знать. — Я не рассказывал. Если честно, я хотел чтобы за ужином ты сам все рассказал. Поэтому я и настоял, чтобы он приехал. Но я распсиховался и все испортил. — Почему сам не расскажешь? Томми упирается локтями в стойку, обхватив обеими ладонями чашку, смотрит на меня пристально, кажется, в самую душу. — Страшно. — Страшно, что уйдет? — Страшно, что не поймет. Он не уйдет. Он любит меня, — улыбается, заправляет за ухо вылезшую прядь челки. Смотрю на это привычное движение и молчу. Мне нечего ответить. Мне просто не хочется отвечать. Замечает мое замешательство и тут же переводит тему. — Это ты с Кэм? — Где? — Фото на столе в рамке. — Да. — Я так и не понял, что между вами было. — Что-то… — У тебя нет фото с парнями, — Томми отлепляет ладонь от чашки, и, не глядя на меня, показывает пальцем в сторону Эммы. — Ты не гей. Оттого что Томми пытается влезть в мою жизнь, внутри уже все закипает. Это не злость. Просто Эмма и Оливия — запретная территория для всех. Ее хочется закрыть на все замки и спрятать в самый дальний уголок. В моей запятнанной репутации, они единственно чистое место, которое нужно оградить ото всех, чтобы, не дай бог, их не коснулось мое прошлое. Возможно, то же самое чувствует и Томми к Максу, поэтому и не решается все ему рассказать. — Ты делаешь свои выводы только по одной фотографии? — получается насмешливо, и не смотреть на Томми тоже получается. — Отчего же? Картинка на стене из серии "папа, мама и я". Я знаю, о чем говорит Томми. И мне даже не нужно поворачивать голову в ту сторону, куда смотрит парень. Та самая картинка, которую Эмма нарисовала еще в больнице. Я повесил ее в рамочку совсем на днях. Просто не хотел, чтобы она потерялась где-то среди бумаг и сценариев. — Задай вопрос, который тебя интересует. Хватит ходить кругами, — облокачиваюсь на столешницу и смотрю Томми прямо в глаза. Между нашими лицами пара десятков дюймов, и я ощущаю запах его парфюма. — Ты женат? — Нет. — Эмма твоя дочь? Эмма слышит свое имя, вертит головой, найдя взглядом Томми, расплывается в улыбке, и снова принимается за лечение. — Нет. — Примешь приглашение на мою вечеринку? — аккуратно сложенный пополам листочек ложится рядом с чашкой Томми. — Завтра, у нас дома. Адрес я тебе написал. Складывает пальцы домиком, выставляет перед собой — слегка касаясь костяшками пальцев моей руки. Задачка. И взгляд ожидающий и острый, проходящийся по коже нетерпением. — Ты уже знаешь мой ответ – нет. Я не нужен на твоей вечеринке. — Мы могли бы… Чувствую, как в голове мелко, звонко взрываются нервные клетки. Хочется психануть и послать Томми к черту со своим приглашением. Не понимает с первого раза — это его проблемы. — Я не хочу. — Чего ты боишься, Адам? — вдруг смотрит прямо в глаза, и от этого прошивает льдом до кончиков пальцев. — Того что ты ведешь себя безрассудно. Я понимаю, что ты от меня хочешь, но я не хочу. Рассказать Максу о том, что было? Если он не видел то пикантное видео с тобой и мной в главной роли, так просто поставь его ему. Он хороший парень, и я не хочу быть виновником ваших возможных проблем. — Это не единственная причина, — только плечами пожимает и снова препарирует меня взглядом. — Не боишься, что твои близкие друзья, которые явно знают о моей роли в твоей жизни, не обрадуются моему появлению? — Мне нравилось, как было раньше, — эти слова сбивают с толку. Не понимаю: когда раньше? — Что ты имеешь в виду? — Ну… — двигает руку, и слегка касается моей ладони. Невесомое движение едва уловимое кожей, — ...в Лос-Анджелесе. — Ты серьезно? — Это наше совместное прошлое, — говорит о том, что было, так легко, абсолютно лишая произошедшее какой-либо эмоциональной окраски — ни обид, ни восторгов. — Нам было легко вместе. Мне не хватало того чувства вседозволенности и безнаказанности, но, когда я тебя увидел, я снова окунулся в прошлое. Как с головой ушел. Своим появлением, ты дал мне второе дыхание. От прикосновения и слов меня знобит. Волоски на руках встают дыбом, и мурашки по спине. Томми улыбается — все замечает, чувствует. А я злюсь на свою реакцию, на замешательство, на то, что в груди начинает ныть что-то давно забытое. — Это приглашение на «потрахаться»? — последнее слово произношу тише, чтобы Эмма не расслышала. — Это приглашение на вечеринку. У меня есть Макс, ты меня больше не интересуешь в подобном контексте. — Тогда зач… — замолкаю нахмурившись. Эмма движется по направлению к нам, явно наметив устроиться на коленях у Томми. — Я хочу пить, — тянет свои ручки к блондину, и он, ловко ее подхватив, таки усаживает к себе на колени. — Сейчас Адам тебе нальет сок, — и уже мне: — Просто приходи. Не понравится, встанешь и уйдешь. Я тебе обещаю, никто тебе ничего не скажет. — А если я скажу? — достаю из шкафчика еще одну чашку — для сока. — Макс давно должен был узнать эту тайну. Молча наливаю сок, пока Эмми елозит и смеется на коленях у Томми из-за того, что взрослый мужчина корчит ей смешные рожицы. — У меня завтра съемки. — Приходи, когда сможешь. Такие вечеринки обычно до поздней ночи продолжаются, — быстро поглядывает на наручные часы и встрепывает Эмме волосы. — Прости, милая, но мне уже пора. — А поиграть? — Давай, в следующий раз? — А ты еще придешь? — Зависит от того, захочет ли Адам, чтобы я пришел, — ссаживает ребенка на соседний стул и, кивнув на двери, встает. - Так, Адам захочет? Медленно разминает спину, потягивается всем телом. Низ футболки и куртки ползут вверх, обнажая поясницу и задницу с немного спущенными джинсами. Мимоходом отмечаю, что Томми стал не таким костлявым. Провожаю блондина до двери, останавливаюсь, скрестив руки на груди, облокотившись о дверной косяк, и все еще стараюсь принять правильное решение. Но правильного решения нет. И хочется, и незачем. У Томми должна быть куча друзей, я зачем? Или у его любовника – что, пригласить некого? Я его ненужное прошлое. Надо быть честным с собой. Тот факт, что Томми, видимо, так не считает — льстит. Это чертовски льстит. Болезненно так. И гонит кровь быстрее по венам, до ощутимых толчков на шее и в висках. Не двигаемся. Оба. Странное ощущение чего-то забытого, острыми тонкими углами — так близко у самого сердца. Томми перекатывается с пяток на носки, кусает губы. Ждет. Принимая решение, успокаиваю себя только тем, что все в моих руках. «Встанешь и уйдешь» — обязательно. Но под ложечкой тянет не столько от предвкушения, сколько от предчувствия, что где-то я себя наебываю, пропуская очевидное. Но что? — Посмотрим после завтрашнего мероприятия. — Это значит, что ты принимаешь приглашение? — тянется к дверной ручке, а потом разворачивается. — Да, — голос садится и получается почти шепотом. Делает шаг ко мне и встает на цыпочки. Теплые губы касаются моей скулы, скользнув к виску. Запах кожи Томми — как мешок на голову. Слишком близко. — Не сольешься? — смотрит в упор. Сжимает губы, прикрывает глаза и осторожно вдыхает воздух. — Я сказал, что буду. — Договорились, — улыбка мне, и тут же в сторону кухни: — Эмма, до встречи. Жди с подарком! Когда двери закрываются, Эмма не спеша выходит ко мне. В руке стакан, на лице блаженная улыбка. — Он мне понравился, — отпивает сок и тут же облизывается. — Вкусный. Непонимающе хлопаю глазами. О чем она сейчас? — Сок или Томми? — Сок — вкусный, а Томми- красивый. — А я? — А ты — Адам, — пожимает плечами и уходит опять в комнату.