Бумажка

Бывают странные сближения. А. С. Пушкин Века мы мучаем друг друга, – значит, надо разойтись и кончить историю. А. Платонов

      Когда они встретились, была осень, но не та, золотисто-тёплая, в которую все классики влюбляются. Куда уж там! Холодный ветер вгрызался в случайных прохожих, вспарывал каждое здание, оставляя его целым лишь с виду. Холодный ветер разгулялся в тот день не на шутку – сорвался с цепи, дурной.       А на ней была лишь кофта, красным пятном на фоне тёмно-осеннем выделяющаяся. В волосах светло-русых застревали частички дурного, безумного, но она их, потряхивая головой, легко прогоняла. И зачем на улицу вышла в непогоду такую? Сидела дома, в тепле, книгу читая да иногда, в перерывах, скучающе каналы телевизионные переключая, и вдруг захотелось кофе не растворимого, а с пенкой, вкусно-пахнущего, согревающего и будоражащего. Люди обычные сидят по домам, а она, по улицам пробираясь, дорогу к кафе скромному прокладывала, маленькими ножками по асфальту топая. «Топотки» у неё не выходили – слишком тихие, приглушённые, а ей бы, напротив, чуть-чуть по громче, чтобы разбушевавшейся стихии не бояться так сильно.       Он до странности в тот день внимания на измятый костюм не обращал, скользил по улице беззвучно, буйство стихии носом втягивая с наслаждением. От одиночества он успел устать чутка, и Вселенная беспрестанно над ним смеялась, нашёптывая лукаво фразу про осторожность с желаниями. Вселенная семью вернула, да вот только что проку от пятерых, связанных лишь кровными узами людей, меж тем ненавидящих друг друга, и матери, пытающейся их убить? И он сбежал, как только с последней они разобрались. Сбежал от того, чего страстно желал, потому что желание боком вышло. Надежды рушились, как домики, которые карточные, поблёскивающее покрытие с карт сдиралось. И не было ни дам, ни королей, были только проигравшие и поверженные, в собственном соку сварившиеся. Вот и он варился на огне медленном, но не щадящем ни капли, заставляющим себя чувствовать зверем одиноким, тихо поскуливающим.       А кафе было по-человечески уютным, хоть и пустым почти в час непогоды. Люди были наивны и глупы, но их мельтешение в такие минуты всегда успокаивало. Ежели не успокаивало, то конец для людей был известен. Убийства без причины по душе ему не слишком приходились, но от тоски, сердце скрутившей, свихнуться совершенно не хотелось.       Дверь чуть скрипнула, колокольчики прозвенчали одиноко, жалобно. Интерьер располагал к уединению уютному – диванчики красно-тёплые, панели деревянные, светлые, люстры, ровный свет распространяющие. Столик чистый, поверхность приятно состаренная, от столика пахнет лаком. Мужчина садится, рассматривая миниатюрки нелепые, по стенам развешенные. Кивает официантке, кофе чёрного требуя. Нет, без сахара. Сливок тоже не надо. Чем проще – тем лучше, приятней, привычнее.       А она посетителя нового, вслед за ней зашедшего, внимательно рассматривает, в кофту кутаясь и кофе, что со сливками, с сахаром, потягивая. Может, сливки ей смелости прибавили, а может, сумасбродство от напитка горячего, согревающего, очнулось, но она подошла к нему, чашечку фирменную с эмблемой кафе в руках сжимая.       – Я присяду к вам, не возражаете?       Он поднимает глаза на чудо, перед ним стоящее, нелепое, растрёпанное, в кофте утонуть пытающееся. Он не согласился бы, даже из вежливости, а она, даже набравшись смелости, шагу бы в его сторону не сделала, но сегодня обстоятельства такие – сложились, как в домино, друг за дружкой. Женщина опустилась на диванчик, чашку на стол с тихим стуком поставив, но руки всё ещё об неё грея.        – Вы выглядите грустным.       Он молчит, приближает чашку ко рту. Ты права, светловолосая, ему грустно и одиноко, но сам он не признается. Вечность вообще понятие сложное, ни капли не согревающее.       – И одиноким.       Болтает ногами под столом, внимательно красивого мужчину разглядывая. Тёмные волосы, глаза чёрные, кажется, как дыры, прославленные космосом, морщинки вокруг глаз недавние и вид странно потерянный, никак ему не идущий. Собственная личина или маска, подошедшая до последней чёрточки – кого волнует? Но это, к несчастью, была не маска. Это была плёнка, плотно прилёгшая к коже. Плёнку содрать необходимо, пусть и посредством маски, чтобы не загнуться от нехватки воздуха.       – Как вас зовут?       Мужчина молчит, молекулы горького напитка во рту перекатывая, чтобы вкус лучше распробовать. Женщина перед ним суетливая до крайности – он таких людей научился чуять, избегая при необходимости. Холодное спокойствие и расчёт привлекали его больше, чем непредвиденные обстоятельства. Светловолосые, например. Но не этого ли он сейчас хотел?       – Элайджа.       Звук собственного имени словно отрезвляет и выдёргивает из тины, напоминая, кто он есть на самом деле. Не псина побитая, с проблемами справится. В первой разве с делами семейными разбираться? Женщина откидывается на спинку с тайным удовлетворением – собранность шла ему.       – А я Элли.       И они молчат, допивая кофе, свой у каждого. Ей вдруг пришло в голову, что его лицо было именно тем, что ей нужно. Лиц было много, но того, что нужно было, не находилось. До этого вечера. Странно спокойное, отвлечённое выражение, хоть след от плёнки потерянности ещё и остался, но виднелся с каждым порывом ветра за стенами всё меньше и меньше. Радио, стоящее неподалёку, звучало старой песней о сложном жизненном пути, ожиданиях, свержении с престола и о творцах судеб. Элайджа готов рассмеяться. У Вселенной было чувство юмора. Он ставит чашку на стол, разглядывая пылинки, застрявшие между ворсинками шерстяной кофты.       – О чём вы думаете? – спросила она, очерчивая пальцем контуры царапины на столешнице.       – О вашей кофте, – просто ответил он, решив быть честным. – О том, что не доверяю женщинам в шерстяных кофтах.       – В красных?       – В красных.       Она немного помолчала, задумчиво постукивая пяткой по полу.       – А я не доверяю мужчинам в костюмах, знаете. Был у меня один тип знакомый. Страсть у него была к махинациям денежным. И всё время костюмы носил. Одинаковые. Коричневого цвета. С тех пор и не верю костюмам.       – Мне, стало быть, верите? – с привычным равнодушием поинтересовался Элайджа. Элли не ответила, лишь дёрнув левым плечом в знак неопределённости.       Молчание было странно уютным, уместным. За окнами потемнело совсем – в тучи, бывшие тёмно-серыми, встроилась насыщенная синева, и они потяжелели от сгустка влаги. Космы туч казались ей зловещими, и при очередном порыве ветра, особо сильном, она вздрогнула, несмело переведя взгляд на мужчину.       – Проводите?       Ветер рвал деревья, трепал опавшие листья, и он расправил плечи, довольно оглядываясь, что женщина не преминула заметить.       – Вам нравится? – сказала она, обведя взглядом пустынную улицу и как бы указывая на непрекращающийся гул.       – А вам нет?       – Холодно и страшно немного. Чувствуешь себя беззащитным.       Но идти быстрее не хотелось. Элайджа посмотрел на свинцовое небо. Новой знакомой, пожалуй, можно будет немного закусить – до маленького дома, пристроившегося в конце улицы, оставалось несколько метров. Дом был одноэтажным, совсем небольшим.       – Знаете, от вас пахнет историей, – неожиданно произнесла Элли. Элайджу странность выражения поразила, и он, внешне не выразив удивления, внутренне поаплодировал особе, сбившей его с толку. Мысли она у него, что ли, читает?       – Вы только не смейтесь, пожалуйста. Эта история засела в лацканах вашего пиджака. В вашем молчании слышится звон мечей и хитрость заговора, а в глазах блеск свечей и воды, рассекаемой днищем корабля.       Голос был тихим, как будто зачарованным. Она не врала, хотя и понимала, что спорола чушь, наполненную излишним пафосом. Но в спутнике её и впрямь было что-то таинственное – взгляд у него был такой, словно прошёл через мясорубку, протащив за собой всех врагов и недоброжелателей. Костюм и подавно довершал облик, говоря о серьёзности и некоторой старомодности, приверженности своим принципам. «С другой стороны, могла я всё это и придумать», – подумала она. Должно быть, совсем рехнулась. Но почему бы и не побыть сумасшедшей?       Неожиданно приблизившись, она поцеловала его тонкие сухие губы, и, быстро отстранившись, справилась с замком и скрылась в доме.       Элайджа усмехнулся, поднял голову, рассматривая небо. Так кто кому нужен был в эту непогоду, светловолосая?       В воздухе пахло сырой корой и приближающимся ливнем. Мелкие частые капли нашли приют на его лице.       Они встретились в том же кафе на следующий день в это же время, встретились, не сговариваясь. Дождя не было, и осенние сумерки опускались на крыши аккуратных коттеджей. Лужи заполонили улицы, и их приходилось почти перепрыгивать, раскрашивая штанины каскадом брызг. У неё штанины были особенно грязными, словно брызги прыгали к ней сверчками, для которых уже давно не было места в этой по-осеннему пустынной природе.       – Ты извини, пожалуйста. – Вместо приветствия произнесла она, вместе с ним рассматривая бывшее ещё пару минут назад грибным царство сложенных зонтов за окном. – Это я от одиночества.       Не дождавшись ответа от мужчины, Элли перевела на него взгляд. Элайджа промолчал, спокойно наблюдая за снующими людьми. Поджав губы, она передёрнула плечами, выражая то ли раздражение, то ли немое несогласие с подобной реакцией.       – Ты собираешься что-нибудь сказать?       Элайджа с лёгкой, почти незаметной насмешкой смахнул невидимые пылинки с плеча. Молчание затянулось надолго и, когда она уже собиралась уйти, он спросил:       – Так ты не хочешь услышать мой рассказ о том, чем пахнешь ты?       Вот так начались эти странные отношения, никого ни к чему не обязывающие. Он мог не появляться на её пороге месяцами, будучи погружённым в ту жизнь, ей неизвестную. Мог прийти среди ночи и остаться на несколько недель. Ночь стала их негласной покровительницей, она мягко ложилась на плечи, обволакивая, даря покой и забирая с собой, в темноту, все маски. О том, что он вампир, она тоже узнала ночью, но память попросила не стирать – всё равно рассказывать некому и незачем. Реакция её не была неожиданной – шок, неприятие и, наконец, смирение с тем, что мир не ограничивается людьми. В целом же, кем бы там не был Элайджа, для неё он был в первую очередь мужчиной, который о ней заботился.       Проявления этой заботы и беспокойства были редкими, но они были. Чувствовались, когда он касался кончиками пальцев её шеи, когда перебирал тонкие, похожие на паутину, волосы, когда она засыпала в надёжных, крепких объятиях из-за какой-то бессмыслицы, которую он читал ей, как ребёнку, своими холодными и шершавыми губами. Если о человеке заботятся, он хочет заботиться в ответ – это Элли поняла однажды, почувствовав острую необходимость в том, чтобы заботиться об этом сильном мужчине. Отстирать от крови рубашку, когда он явится неизвестно откуда, отпарить чёртов костюм, будь они все неладны, уложить голову к себе на колени и успокоить поглаживаниями по голове, поцеловать каждую морщинку и немного поболтать о какой-нибудь ерунде, происходящей на работе. Сердце наливалось привязанностью к этому вовсе не человечному человеку, и, хотя Элли была уверена в том, что способна жить и без его приходов, избавляться от неожиданных чувств не хотелось.       Потому она снова и снова открывала перед ним дверь, ничего не спрашивая, внимательно вглядываясь в лицо и немного жуткую в темноте улыбку, которую успела полюбить. Она, увидев его на своём пороге, снова махнёт рукой, вспоминая, как комично Первородный смотрится на её кухне, и предложит поужинать. И оба утонут в уютном полумраке маленького дома, в запахе книг, кофе и приправ, в потрескивании дров в камине вовсе не потому, что не могут жить друг без друга – о, нет, совсем не поэтому – а потому, что оба не привыкли отказываться просто так от того, что даётся.       Не так уж и просто, в конечном счёте, отказаться от того, что так быстро обрёл – к хорошему люди привыкают с поразительной быстротой. И Элайджа тоже привык. Привык тому, что всегда есть тот, в объятиях кого можно укрыться от проблем, одиночества, непонимания, взрывающей сознание тоски. «Побег от реальности позорен», – так утверждают многие, но ведь так и захлебнуться этой реальностью, холодной, наполненной кровью и ненавистью, можно. У каждого должно быть место, в котором его ждут. У каждого должно быть место, в котором можно спрятаться, так чего же стыдиться Элайдже, если он это место нашёл?       Нашёл там, где не ожидал вовсе – в спутанных волосах, в которые вплелись крупицы солнца, в россыпи веснушек на лице, что раскинулись пятнышками по светлой коже, в маленьких ладонях, в причудливо-забавном смехе и биении сердца. До этого момента он и не подозревал о существовании романтика в его сердце, всячески стараясь избавиться от его сентиментальных замашек, как охарактеризовал бы подобные мысли младший брат Клаус, вспыльчивый, импульсивный, видящий в подобных чувствах уязвимость. Не то чтобы Элайджа считал иначе – привязанности такого рода действительно делали его слабым, и потому избавиться от них было бы лучшей идеей, чем продолжать встречаться с этой женщиной, но иначе поступить он не мог. Потому что не хотел. Потому что понимал теперь Финна, что девятьсот лет назад сбегал от семейных проблем к ведьме. Потому что захлебнуться горечью, кислотой разливающейся по организму, было так просто. Так просто уподобиться Финну – разочароваться окончательно и найти выход лишь в смерти. Постановка тысячелетней трагедии порядком затянулась, режиссёр сплоховал, актёры вечно переигрывали, а следовать ненавистному сценарию, не изменяющемуся с годами, не было сил. Вот тогда и наступало время антракта. Его личным антрактом стала эта невысокая женщина с едва заметным шрамом над левой бровью. К сожалению, антракт всегда недолог, и нужно возвращаться на сцену, где время словно застывает – вроде бы, и несётся с несусветной скоростью, но не двигается с места.