Бумажка

у неё были белые пальцы. хрупкие, белые пальцы. вы знаете, что было дальше. без обязанностей. без будущего. зато никакой фальши. Андрей Орловский

      Время идёт очень медленно, но проходит слишком быстро. Секунды боли нехотя тянутся жвачкой, выброшенной кем-то на улице и расплавленной на солнце, часы радости и счастья быстротечны настолько, что в пору бы и вовсе перестать их считать. В конце концов, даже память насмехается над нами – минуты истинного счастья человек зачастую забывает, а секунды унижения будет помнить всю жизнь. Ту самую жизнь, что подходит к концу незаметно, настолько незаметно, что тебе кажется – это всё ещё не жизнь, лишь подготовка к жизни. Часы идут, годы летят, будучи подвластными одной из самых худших шлюх, которую когда-либо знал Элайджа, и имя ей – время. К счастью, Элайджа был одним из тех, кто сумел её обмануть, и потому она перестала его замечать, проходя мимо с гордо вздёрнутым подбородком, распространяя резкий запах дорогих духов. Но даже этот запах Майклсон не замечал – что время для того, кто уже пресытился жизнью? Когда-то, помнится, он жаждал, нет, не наслаждения, а именно упоения жизнью. Новые города, лица, страны, интриги, предательства, войны – всё это когда-то будоражило кровь, но сейчас лишь напоминало о том, что мир полон копий одного и того же, а история – замкнутый круг, в котором заперто человечество. Он видел, как рушились одни империи и возводились другие, как руины давали начало великому, и как великое обращалось в пыль, как люди, бывшие никем, становились вдруг теми, кто творит историю, и как те, что были на вершине, падали на самое дно. И всё это надоело. Надоело так сильно, что побег в домик на краю небольшого городка вовсе не казался позорным. Покой и умиротворение – вот что он смог найти рядом с этой тёплой человеческой женщиной, с которой совершенно случайно встретился холодным осенним вечером. Приходилось позаботиться о том, чтобы никто из его врагов или родни не узнал о существовании маленькой пигалицы, но все волнения того стоили. Ни притворства тебе, ни масок, ни глупых обещаний. Она никогда ничего не требовала, никогда не навязывалась с советами в делах семейных, не просила постоянного присутствия или хотя бы регулярных приездов. Не жаловалась, когда он появлялся среди ночи и также, без предупреждения, мог исчезнуть. Идеальная любовница для любого мужчины.       Любовница – именно в этом Элайджа пытался себя уверить, хотя на подсознательном уровне чувствовал, что всё куда глубже, чем просто интрижка. И пока Первородный не собирался это прекращать – он, будучи Майклсоном, был эгоистом, каким бы благородным его не называли. Он не считал Элли своей полноправной собственностью, но сознавать, что есть человек, который ждёт его не для совершения сделок, шантажа, смены власти в сверхъестественных общинах, а просто потому, что нуждается в тебе, было удивительно. Руки этой женщины могли забрать и горечь, и злобу с ненавистью – все негативные чувства, что преследовали вампира на протяжении его долгой жизни. Она была его личной целительницей, и Элайджа не собирался просто так от неё отказываться, как бы не возмущались в нём остатки совести.       – Если ты ещё раз напоишь меня той мутью, что ты называешь кофе, я не ручаюсь за себя.       Элайджа усмехается, рассматривая заснеженную улицу. Недавно коронованная зима вступала в свои владения, согревая снежными покровами замёрзшую землю. Было рано – солнце ещё не встало, но восток уже окрасился в розовый цвет, сонная тьма отступала под лёгким натиском этого бодрого цвета. Слышится постреливание поленьев, которыми растоплен камин, и тихое сердцебиение Элли, покинувшей кухню.       – Серьёзно, – продолжает она, качая головой. – Ты варишь прекрасный кофе, но то, что ты пьёшь, под определение «кофе» не подходит.       Её запах обжигает ноздри, и он вдыхает его – то ли мыльный, то ли цветочно-травяной, как на поляне, что была неподалёку от дома его семьи, когда они были людьми. Она обнимает его, прижимаясь к спине, и Элайджа устраивает свои ладони поверх её.       – Ты ещё не решил, когда уедешь?       – Прогоняешь уже?       Он почувствовал, как она усмехнулась – губы, касающиеся его спины, изменили положение.       – Тебя прогонишь!       Майклсон промолчал, греясь теплом её тела. Зимнее утро было тихим – темнели только на фоне снега деревья. Отъезд не был пока обязательным – вся его семья была занята другими делами, и он пока не был им нужен. После смерти Финна Элайджа снова стал старшим, но без него прекрасно справлялись, и собираться вместе причин пока не было. Пыталась с ним связаться, договорившись о встрече, Катерина, и на её попытки пока не отвечал – знал, что снова окунётся в мир кровавых интриг, мир, на который мужчина пока не собирался менять суетливую и дотошную особу, ставшую ему родной за год их отношений.       Развернувшись, он приподнял её голову и поцеловал сладчайшие губы, рукой обхватывая тонкую шею, чувствуя, как её пальчики путаются в его волосах, как гулкое биение человеческого сердца ритмичной пульсацией расходится по его организму. Насытившись, мужчина оторвался и коснулся губами её лба. Элли взяла его за руки, переплетая пальцы.       – Так как насчёт кофе? – уточняет она, сделав вращательное движение головой и растянув губы в улыбке. – Только не горькой мути.       Элайджа оглядывает её цепким взглядом и вкрадчиво интересуется:       – Я уже говорил, что ты несносна, эльф?       Элли приподнимает бровь, отступая от него в сторону кухни.       – Я уже говорила, что ты невыносим, вампир?       Кухня, как и сам дом, небольшая – напротив входа в неё по стене стоят шкафчики бледно-жёлтого цвета, чистая белая плита и холодильник, поверхность которого, как и полагается, заполнена магнитами. Голубоватые обои кажутся темнее в предрассветном полумраке за окном, как и стол из тёмного дерева.       – Кофе вреден, – бросает мужчина, облокачиваясь о косяк двери. Самому вампиру его привязанность к напитку боком не выйдет точно, но вот для человека чрезмерное его употребление вряд ли может закончиться чем-то хорошим. Элла, не слушая, бурчит что-то под нос, хлопая дверцами шкафа. Разумеется, она прекрасно знает о пагубном влиянии кофе на организм, но она любит его, с сахаром и сливками. А ещё она любит цвет глаз Элайджи – такой же, как у кофе. Значится, Элайджа тоже для неё – пагубен? И как он может быть пагубным, если всё в нём: походка, манеры, голос, пряный, древесный запах, – дорого до волшебной дрожи в кончиках пальцев? И женщина знает, что Элайджа это странное волшебство тоже чувствует.       Жаль только, что волшебство закончится слишком быстро. Они и обернуться не успеют, как дрова догорят, как быстро закончится вкусный кофе, который Элайджа, чёрт знает, когда и где, научился варить; как расправятся на кровати простыни, как выветрится, наконец, из её дома его запах и от вампира перестанет пахнуть ей. Дни разлуки будут тянуться медленно для них обоих.       Ведь время – худшая из шлюх. Только вот Элайджа научился эту шлюху не замечать, а у Элли и вовсе плохое зрение.       – Как там у тебя дела семейные? – интересуется Элли, гремя посудой в поисках турки, что никак не находилась.       Элайджа лениво пожал плечами.       – Ругаемся и строим заговоры, как и всякие люди, вынужденные жить вместе на протяжении многих лет. Хотя здесь уместнее будет сказать веков. Я, если честно, успел устать от всего этого. Моя родня потеряла не только человечность, но даже намёки на привязанность друг к другу.       Элли тяжело вздохнула, ругая, на чём свет стоит, своё неумение успокаивать и поддерживать людей. Можно, конечно, сказать: «Всё образуется». Да вот только ни черта уже не образуется, и все это прекрасно понимают.       – Не теряй надежды, – тихо произнесла она, коротко взглянув в его глаза и, после паузы, снова осматривая полки. – Как я не теряю её в поисках турки.       – Я могу дать твоей надежде шанс на существование. – Элайджа усмехнулся, указывая на микроволновку, на которой она была оставлена.       Элли изрекла глубокомысленное «о» и, вручив Элайдже посудину для варки, направилась к холодильнику.       – Будешь земляничный джем?       Элайджа, включив газ, почувствовал желание расхохотаться. У него тысячи врагов, а ещё весьма горделивые и несговорчивые родственники – что будет, если они вдруг узнают, что он, Первородный, варит кофе на кухне человеческой женщины, предлагающей ему земляничный джем? Мрачная усмешка исчезла с его лица, и взгляд стал задумчивым, как только он вспомнил об одном из дней, когда они были людьми. Поход за земляникой прилагался к этому дню – дети семьи Майклсон, пятеро, за исключением маленького Хенрика, наткнулись на прекрасное место, полное кустов цветущей земляники ещё в начале лета, и в начале июля именно за ней направились в лес. Любые ягоды в их суровых краях были роскошью, и за ягодные места велась настоящая борьба. То и дело раздавался дружный смех или победный клич одного из них, когда находились особо лакомые кусты. В тот день они чувствовали себя единым целым, и казалось, что это никогда не изменится, что всегда будут сладкими спелые ягоды. Они, к несчастью, ошиблись. Дружба, смех, привязанность друг к другу исчезли в небытие. Раздор поселился не только в их сердцах – раздор вышел на поверхность, разрушив некогда дружную семью. Насыщенный цвет ягод заменил не менее насыщенный цвет крови. Она капала с их рук, ею, а не земляникой, были испачканы их лица. Жалел ли Элайджа когда-нибудь о том, сколько крови оказалось пролито? Нет. Он жалел лишь о том, какую власть эта кровь над ними имеет, насколько они зависимы от неё. Люди же умирают каждый день. Часом раньше, годом позже. Невелика разница. Они только чуть сокращали время жизни. Но вопрос семьи стоял более остро. Что делать, куда податься? Разумеется, он не собирался провести остаток вечности в этом доме, и не потому, что не хотел, а потому, что ему попросту не позволили бы это сделать – прошлое однажды постучится в двери этого дома. Прошлое может разрушить Элли, если он задержится здесь. Будет жаль покидать это место. Да вот только от него не останется даже деревянной стружки и каменной пыли, если Элайджа будет медлить.       Но если вы думаете, что вампир тотчас же отправится в дорогу, то глубоко заблуждаетесь – понятия «медлить» и «чуть больше времени» у дитя вечности разнятся с представлениями человека.       Элли, намазывая джем на тосты, задумалась: а что, если все мы – такой же джем? Тосты – подмостки Вселенной, по которым их всех без разбора – вампиров, людей, ведьм, оборотней, молодых и старых, запутавшихся и покаявшихся, несчастных и счастливых – размазывает жизнь? Некоторые капли ускользнут – просочатся сквозь хлеб, но и их потом ждёт незавидная участь – остаться в одиночестве на холодной поверхности стола и быть, в конечном счёте, смахнутыми холодной тряпкой. Решив отвлечься от неожиданно пессимистичного сравнения, женщина перевела взгляд на Элайджу, стоящего у плиты и смотревшегося там презабавно. Ещё бы фартучек ему с голубями, и пожалуйста – само воплощение благовоспитанности и мирных нравов! Элли хохотнула и словила вопросительный, пристальный взгляд, на который пожала плечами. Кожа его шеи темнела на фоне белой рубашки, и ей захотелось обнять эту шею, усыпать её поцелуями. Оставив тосты в покое, она подошла к вампиру и, поднявшись на цыпочки, коснулась губами основания шеи, легко проведя по нему кончиком языка. Элайджа, выключив газ, развернулся и, склонив голову, поцеловал её щёки, прошёлся губами по скулам и, наконец, перешёл к губам – женщина задохнулась, когда он обхватил её шею руками, а его язык властно проник ей в рот. А потом были смятые простыни, хриплое дыхание, согревающее наслаждение и треск горящих поленьев задним планом.       – Ты мне обещал досказать историю о Пуихле, – сказала она, устраивая голову на его плече.       – Доскажу.       – Так ты все эти сказания знаешь?       Элайджа прижался носом к её виску, всё ещё чувствуя вкус земляники, отпечатавшейся на её губах.       – А кто, ты думаешь, убедил Шарлоту Гест заняться переводами валлийских легенд?       Элли вскинула голову, всматриваясь в его лицо горящими от любопытства глазами.       – Ты знал её?       Мужчина кивком ответил на вопрос и, взяв её руку, поцеловал запястье. Что-то по-детски беспечное проскальзывало иногда в этой женщине, и он от этой лёгкой беспечности не мог оторваться.       – Пойдём на кухню, – предложила она, приподнимаясь. – Я есть хочу.       На кухне доварили кофе. От тостов пришлось избавиться – их передержали, и хлеб размяк, а джем лишился вкуса. Так и с людьми, коли их передержать.       Запах любимого напитка распространился по дому, зацепился за её шерстяной свитер, засел в ворсинках. Элли, исподлобья наблюдая за Элайджей, размышляла: удивительно, что она больше не напрягается в его присутствии, испытывая жуткий страх перед его силой, подаренной вечностью, той самой, что холодным блеском отражается в его тёмных глазах. Осталось лишь желание всю себя подарить ему, желание, которым светятся её глаза, желание, впитанное веснушками. И Майклсон до скручивающей нутро тоски не хотел расставаться.       – Вернёмся в комнату? – предложил он, зная, что отказа не последует.       Она же знала, что их время подходило к концу – чувствовала и прекрасно осознавала. Печальный исход, но слишком очевидный. Они вернули друг друга к жизни: она решилась начать с чистого листа, он – отстроить собственную семью заново. На этом их роли друг для друга заканчивались. Вселенная любила оригами, и она их, бумажки, сложила, сгибая. На сгибах появлялись едва заметные трещинки, но разве кому-то есть до этого дело?       Улыбнуться, утонуть в объятиях, захлёбываясь. Не такой уж и бесславный конец. Вдохнуть запах парфюма и дерева, зарыться пальцами в волосы, искусать губы. До сумасшествия.       Он навсегда запомнил это самое сумасшествие, тёплый дом, ласковые руки и родные губы, липкие от земляничного джема, светлые волосы, мягкие до невозможности, и потрескивание поленьев, их прощальные объятия и свежесть морозного утра. Больше ничего не запомнилось. Потому что больше ничего не было.       Они расстались в начале зимы, спустя год после первой встречи. Он вернулся к своим, скрытым от неё делам, она уехала к родителям. Спустя несколько лет он наведёт справки и узнает, что она вышла замуж и сейчас воспитывает двоих детей. Сам Элайджа, переехав в Новый Орлеан просто для того чтобы решить проблемы брата, там и остался – проблем было множество. Он надеется, что их семья сумеет вскорости с ними разобраться, и его племянница Хоуп обретёт дом.       Вы скажете: что за ерунда расположилась на электронных страницах? Рассказ должен к чему-то приводить, и без оформленного конца, идеи он не имеет смысла. К чему было рассказывать историю этих отношений, весьма кратковременную в вечности Элайджи? Она слишком мимолётна, и описана также – слишком сжато и кратко. Но чего уж тут роптать, друзья? Таково время истинного счастья, отличающегося мимолётностью. Сколько таких встреч было в жизни Первородных, сколько лиц они перевидали? А меж тем это лицо с веснушками Элайджа вспоминал долгое время, и продолжает, пожалуй, вспоминать до сих пор – ведь именно эта женщина с её невыразимой любовью к кофе и солёной пище дала ему надежду на возрождение семьи, возможность снова ринуться в бой, не сдаваясь. Как она это сделала? Да много ли надо – кофе, отстиранная от крови рубашка и рассказы о семье и кузенах.       Вселенная любит такие встречи. И Элайджа не смеет ей противиться в этом. Кто знает, кого он встретит спустя столетье холодным осенним днём?