Отблески

Жан не выходил из дома уже несколько дней. Официальной версией для друзей и учёбы была тяжёлая простуда. Вопросов ни у кого не возникало, ведь парень не был вруном, а Конни даже посочувствовал и пообещал навестить, когда ему полегчает. На самом деле парень был абсолютно здоров. Он просто не хотел выходить из своей квартиры. Точнее, боялся этого до дрожи в коленях. Причиной тому был Марко. И ключевым фактором являлась вовсе не сцена на улице, хотя она тоже была довольно пугающей. Всё началось с того, что Марко написал несколько сообщений с извинениями (в его понимании), которые Кирштайн сразу же удалил. Потом ещё несколько. И ещё. После хулиган начал звонить. И на домашнем телефоне, и на мобильнике осталась куча голосовых сообщений, состоящих из извинений, угроз и какой-то бессвязной болтовни о любви. Телефоны трезвонили и вибрировали полночи, а светловолосый боялся подойти к ним и отключить. Он сделал это только под утро. И тогда Ботт пришёл сам. Жан вышел на кухню, чтобы заварить себе ещё кофе, и тогда увидел его в окне. Он стоял перед его домом и глядел прямо на юношу. Звон разбившейся чашки потонул в сознании, а тело застыло на несколько секунд, будто парализованное. Бояться легко, но утомительно. Паника мешала спать и лишала аппетита. Но ужас был намного хуже. Он парализовал, лишал способности мыслить и ломал восприятие мира. Кирштайну казалось, что все эти несколько дней Марко не отходил от его дома ни на шаг. Каждый раз, стоило ему оказаться около окна, он чувствовал на себе взгляд карих глаз. И это было самым ужасным из того, что происходило за его жизнь. Он не знал, что ему делать и как реагировать. Можно было бы позвонить в полицию, но парень боялся включить телефон. А выйти было ещё страшнее: на второй день брюнет начал стучаться в дверь его квартиры, негромко говоря ему что-то. Первое время юноша игнорировал его, стараясь миновать путь от спальни к кухне или ванной максимально быстро. Но тело всё равно сжималось, а по коже бежали мурашки, когда из-за двери слышался хриплый голос. Марко не приказывал, не пытался заставить его выйти. Только извинялся и болтал что-то о чувствах и необдуманных поступках. Но это только ухудшало ситуацию. «Я скоро сойду с ума», - думал Жан, в очередной раз просыпаясь после короткого сна, длившегося около тридцати минут. Последние несколько дней он всё делал урывками: спал, ел, даже душ не принимал, совершенно не волнуясь о своём внешнем виде. К чему заботы о внешности, когда у тебя сносит крышу и развивается паранойя от ненормального преследователя. В какой-то момент светловолосому даже начало казаться, что Марко проник в его квартиру и смотрит на него из тёмных углов. - Оставь меня в покое, оставь меня в покое, оставь меня в покое, - словно мантру повторял Жан, сидя в коридоре, прислонившись спиной к входной двери. Выглядел он весьма болезненно: красные глаза от бессонницы, взъерошенные волосы и помятая одежда. Он скрючился на полу, прижав колени к груди и уткнувшись в них носом, и прижимал ладони к ушам, чтобы не слышать брюнета. Снова и снова повторяя одну и ту же фразу, Кирштайн сначала начал путать слова, тихо всхлипывая, а потом и вовсе разрыдался, свернувшись на холодному полу в позе эмбриона, но не отходя от двери ни на шаг. Он боялся уйти в комнату, ведь тогда будет неизвестно, проник Ботт в его квартиру или нет. А так он хотя бы знает, где он находится. - Я люблю тебя, - тихо отвечал ему в ответ Марко, негромко вздыхая от глухих завываний и бессвязного потока слов. Прижимаясь к холодному железу двери, он слушал, как мучается в агонии Жан, и жалел его. Ему было горько от того, что стало с Жаном за эти пару дней, но ничего поделать парень не мог. У его поступков была самая обычная причина — пускай неправильная и больная, но любовь.