Отблески

Жан был напуган. До ужаса, до дрожи, до усрачки. Его нервы были на пределе настолько, что казалось на них можно было играть, как на арфе. Он не помнил, сколько дней просидел так под дверью, и не помнил, как долго стоял по ту сторону Марко. Связь с миром порой обрывалась, поскольку он проваливался в беспокойный и чуткий сон от усталости, поэтому он не мог знать о том, уходил Ботт или нет. Если бы кто-нибудь сейчас увидел его, то пришёл бы в ужас. Кирштайн выглядел больным: ужасные синяки под глазами, полный отчаяния взгляд, покрасневшие от лопнувших сосудов белки, ненормальная бледность, помятая и пропахнувшая потом одежда. Это неудивительно — он не ходил душ, почти ничего не ел, и отходил от двери только для того, чтобы сходить в туалет, и то не закрывал дверь. Паника накрыла его с головой, а он оказался погребён под её волнами. Жан никогда не считал себя храбрым — он был трусом, и прекрасно осознавал это. И его близкие тоже прекрасно это понимали. Так что увидь его кто-нибудь из них сейчас, зная о причинах подобного состояния, то не сильно бы удивились. Хотя мысли об этом его не заботили — сейчас весь мир сузился до двери, к которой он прижимался боком. - Жан, ты в порядке? - Марко уже второй день задавал ему этот вопрос. Или третий — Кирштайн сбился со счёту. До этого он говорил только одну фразу - «Я тебя люблю». Но после того, как рыдания за другой стороной двери закончились, он начал беспокоиться. - Ты ел сегодня? - Ботт переживал, хоть в его голосе не было слышно дрожи или паники, скорее волнение. Его действительно заботило состояние Жана, ведь он любил его. Да, его любовь была ужасна и ненормальна, она привела к нынешней ситуации — но это всё равно была любовь. - Ты вообще отходил от двери? - Марко устало прислонялся к холодному железу щекой, надеясь стать ближе к своему возлюбленному. Но оно не отвечало. Как и он. - Я беспокоюсь о тебе, - однажды произносит Ботт, и в этот раз его голос немного дрожит. Кирштайн не выходил из квартиры уже неделю. И, судя по всему, не отходил от двери. Даже звуков никаких не издавал — только иногда раздавались еле слышные из-за преграды звуки. Жан просто молча слушал всё это, глядя в немного потрескавшийся потолок. За эти дни, проведённые около двери, он израсходовал все свои эмоции, чувства и страхи, все свои нервы. Сейчас он не чувствовал ничего, кроме усталости. Он просто хотел закончить всё это, перестать чувствовать скопившееся в нём напряжение. Поднимаясь на ноги, Кирштайн чуть покачнулся и повалился на дверь, отчего из-за неё вновь раздался обеспокоенный голос Марко, но ему удалось удержать равновесие. Голова кружилась, а перед глазами мельтешили разноцветные мушки, изрядно отвлекающие. Он бы разозлился, да не мог — в его теле и разуме была только усталость. Даже страх и отчаяние отступили. Жан не был храбрецом, но это не мешало ему быть безумцем. Он открыл дверь.

***

Дальнейшее он запомнил не так уж и хорошо, поскольку сознание почти сразу же отключилось, заставляя тело распластаться на полу, прямо перед вошедшим к нему парнем. Вроде бы Ботт перенёс его в кровать, проверяя его состояние, а потом умчался куда-то. Кирштайн то приходил в себя, то вновь погружался в блаженную темноту. Но каждый раз, как он открывал глаза,рядом с ним был Марко. Ещё одну неделю Жан провёл дома, приходя в себя. Во-первых, ему и вправду нужен был отдых — он был измотан как физически, так и морально. Во-вторых, его не выпускал Ботт. Этот парень контролировал почти всё в его жизни: приёмы пищи, время сна, приёмы лекарств, отдых и даже принятие ванны. Это сначала напрягало, но вскоре Кирштайн успокоился — Марко ничего ему не делал, хотя мог. Он просто наблюдал за ним, заботился и целомудренно обнимал по ночам, думая, что предмет его любви спит. Жан перестал чувствовать страх, хотя лёгкое напряжение всё ещё не покидало его тело. Но, несмотря на это, он чувствовал благодарность. В конце концов, Ботт мог не ухаживать за ним, а просто бросить. Ну, или оттрахать, как заявлял ему прежде. Поэтому он вполне спокойно реагировал на присутствие постороннего в своей квартире. Даже почти свыкся со своим положением. Почти.

***

- Блять, я не буду вечно сидеть в четырёх стенах! Я тебе не питомец и не вещь, чтобы держать меня взаперти! Так что отъебись от меня уже, озабоченный мудак! - орал Кирштайн на Марко, вспыхнув из-за того, что тот отказывался выпускать его на улицу. - Я не буду сидеть взаперти! И тебя я никогда не полюблю! Ты — псих! Больной на всю голову! - добавил он, разворачиваясь и делая несколько шагов и тут же замирая. Ботт ведь и вправду был ненормальным, буквально одержимым им. А он сейчас наорал на него, совершенно позабыв о том, что он может сделать. Потрясённо прижав руку ко рту, будто бы это могло вернуть сказанные слова назад, он весь напрягся, внутренне содрогаясь от страха. Он ожидал толчка или удара, спиной чувствуя, как приближается к нему Марко. Несколько секунд, растянувшихся в вечность — и парень прижался к нему, обнимая со спины. Не ожидая подобного, Жан потрясённо уставился перед собой, невольно чуть расслабляясь и не пытаясь вырваться. - Прости, - негромко произносит Ботт, устремив свой взгляд куда-то вниз. - Ты прав, я ненормальный, - он чуть усмехается, - И я понимаю, что удержать тебя взаперти не смогу. Но хотел бы, - добавляет он чуть тише. - Эта любовь ненормальная. Это как болезнь, одержимость — я ничего не могу с ней поделать. Я даже думал, что проще было бы тебя убить, - Кирштайн вновь напрягся от страха, подаваясь чуть вперёд, но руки сжимали крепко. - Но я бы не смог. Не знаю, почему вообще я влюбился в тебя. Но от этой любви никуда не деться. И быть вдали от тебя почти больно. Я знаю, что ты боишься меня, что не желаешь видеть. И я не прошу у тебя ответной любви. Я прошу лишь об одном — позволь мне любить тебя, - голос Марко был глухим, полным отчаяния и надежды — и было ясно, что слова давались ему с трудом. Ему было бы легче получить своё силой — но этот путь был неправильным, он бы только сломал всё, уничтожил окончательно. А так оставался шанс, пускай мизерный, но шанс. И он был готов пасть к ногам своего возлюбленного, лишь бы ухватиться за него. Жан был потрясён, ошарашен и совершенно не понимал, что делать. Мыслей в голове не было совершенно — только обрывки эмоций и чувств. Сначала он хотел оттолкнуть Ботта, наорать и выгнать из своей квартиры, из своей жизни. В нём всё ещё говорил страх. Но помимо него были благодарность и, пожалуй, жалость. Да, ему было жалко парня — эта любовь была губительной для обоих. Да и мало кто выбирает, в кого влюбиться. Жан не был храбрецом. Но он был безумцем. Поэтому единственным, что он сказал, прежде чем прикрыть глаза, было: - Я дам тебе шанс.