Отблески

Жан многое не любил в этой жизни: Йегара, несчастную любовь, несправедливость судьбы, высокую смертность и умирающих детей. При этом неприятные для него вещи и явления пополняли список каждый божий день, а количество любимого стремительно сокращалось. В конце концов, у него осталось лишь три слова, от которых веяло теплом: дом, подсолнухи и Марко. Но с недавнего времени в его жизни присутствуют лишь цветы, напоминающие о былом и далёком. Кирштайн считал, что в этом мире нечего бояться, кроме титанов и смерти. Он не брал в расчет мелкие страхи и фобии, стараясь смотреть на это с точки зрения человечества, а не отдельной персоны. Но он ошибался. Теперь самым большим страхом и опасением для него в жизни были не титаны, нет. Самым большим его ужасом стал тихий, незаметный человек. Если бы Жан знал или предполагал, что случится с ним в будущем, то ни за что бы не пошёл в обход по разрушенным зданиям. Он бы не вызвался оповестить других членов отряда об изменении плана. Он бы не приблизился к дому из кирпича, одна из стен которого напрочь отсутствовала. Он бы не увидел, как постепенно срастается плоть, испуская горячий пар. Но жизнь несправедлива — Жану никто не предоставил права выбора. Первой реакцией был ступор. Парень замер на месте, как завороженный глядя на регенерирующую руку, и, кажется, перестал на несколько секунд дышать. Не думая ни о чём, Жан беспечно наблюдал, медленно осмысливая информацию. Затем последовало удивление вперемешку с неверием. Юноша не мог и не желал осознавать правду, что была прямо перед его носом. А потом пришёл ужас. Дикий, первобытный, необузданный. Ноги сами сделали шажок назад, а затем ещё один и ещё. Только вот треснувшее со звоном стекло оглушило в наступившей тишине. В него тут же впился пристальный взгляд тёмных от расширенных зрачков глаз, а голова слегка склонилась в бок, двигаясь медленно и лениво. Следом плавно и расслабленно повернулось корпусом тело, делая первый шаг по направлению к Жану, который мозгом понимал, что нужно бежать, но ничего не делал от сковавшего его ужаса. Он стоял и смотрел, как медленно скрывается артерия(а может, и вена — он не был знатоком) за слоем мяса и мышц, а они с краёв зарастают кожей, как медленно капает на землю кровь с рукава одежды и как рассеивается в воздухе пар. Завороженный этим до ужаса отвратительным, но прекрасным зрелищем, парень мог лишь наблюдать, как восстановленная рука медленно опускается вниз, и, пальцами обманчиво слабо сжав рукоять клинка, вынимает его из ножен. Вот теперь он уже близко. Непозволительно близко, из-за чего Кирштайн вздрагивает и отступает. Он не смеет повернуться спиной, захваченный в плен тёмными, почти чёрными глазами, устремлёнными прямо на него. Шаг навстречу — шаг назад. Шаг навстречу — назад. Ещё шаг — и спиной Жан ощущает стену, а затылок неприятно холодит камень. Бежать теперь некуда. Ещё одно плавное движение хищника, и вот его с жертвой разделяет всего один шаг, мешающий одному ужасно горячему телу вжаться в другое. Огромная тень склоняется над Жаном, скрывая от всего света. Жан сглатывает от страха и напряжения и опускает взгляд, уставившись на мощную шею. Он чувствует, как его лоб обдаёт жаркое дыхание, говорящее о близости, и на автомате пытается отстраниться. Тут же справа от него в стену врезается стальное лезвие, вынуждая вздрогнуть и замереть на месте. - Жан, Жан, Жан, - причитая, произнёс юноша обманчиво мягким тоном, отчитывая его, словно нашкодившего ребёнка. - Ты увидел то, чего тебе не следовало видеть, - с губ сорвался лёгкий, наигранно разочарованный вздох, а нос уткнулся в светлые волосы, вынуждая Кирштайна вздрогнуть. - Что же мне с тобой делать? - донесся до его слуха негромкий вопрос, после которого повисла тишина. Бедняга судорожно дышал, содрогаясь перед пугающей неизвестностью и мысленно прощаясь с миром. - Знаешь, - вновь зазвучал обманчиво ласковый голос, от которого сердце ушло в пятки, а душа покинула тело, - Я придумал, что нам делать. Чтобы и мне, и тебе жилось хорошо и спокойно, мы будем молчать и не станем вспоминать о сегодняшнем случае. Забудем, будто бы ничего и не было... Ты же будешь молчать, верно? - голос говорящего вдруг преобразился, став резким и низким, а во взгляде блеснула сталь. - Д-да, - на одном дыхании выпалил Жан, быстрыми ломаными движениями кивая головой. - Я не расслышал, - немного нараспев произнёс разведчик, слабо усмехаясь. - Я буду молчать, Бертхольд! Честно! Будто бы этого дня и не было! - громко выдал юноша, вскидывая взгляд на своего мучителя и мысленно умоляя отпустить его. - Хороший мальчик, - вновь смягчился Фубар, слабо улыбаясь и жадно впитывая в себя ужас и страх, отражающиеся в глазах напротив. - Я надеюсь, что ты хорошенько запомнишь данное тобою слово, ведь, знаешь, - он склонился к уху товарища, обжигая жарким дыханием ушную раковину. - Молчание — золото, - белые зубы сомкнулись на нежной коже мочки, после чего отпустили её. Кирштайн осел на землю, больно ударяясь копчиком, будто бы из под его ног выбили почву. Он содрогался, будто его бил озноб, с губ срывалось прерывистое дыхание, а глаза неотрывно следили за высокой фигурой, медленно бредущей прочь. И пока всё его существо не могло вернуться к привычному ритму жизни, что-то внутри шепнуло: «Это не конец». Но парень не обратил на эту мысль никакого внимания. Спустя несколько минут он поднимется на ноги и пойдёт обратно по незримым следам своего ночного кошмара. В ногах будет лёгкая слабость, а пальцы обхватят плечи, словно в попытке согреться. И пока Жан будет идти к остальным (и к нему), в его голове снова и снова будет звучать тихий, мягкий голос: - Что я получу взамен на твою жизнь? - Молчание, - прошепчет в ответ он.