Из пепла

Август 1926 года

Взревела толпа. Грозно, жутко, словно Иерихонская труба. Ее вопль, казалось, отразился от стен домов, от краснокаменных кремлевских сооружений, за которыми спрятались церкви и цитадели. Вслед за разлившимся адовым шумом над головами людей пронеслись выстрелы. Стреляли где-то в районе ворот Кремля. Палили без разбора, но в той сумятице не было слышно ни криков раненых, ни воплей ужаса, ни плача детей. Как по команде людская масса хлынула в сторону выстрелов. Он, растерянный, покинутый товарищами, стоял где-то в отдалении, с ужасом наблюдая на произошедшее светопреставление. Страх придавал ему силы, поэтому тотчас, когда люди повернулись в другую сторону, он взобрался на постамент памятника Кириллу и Мефодию и, прищурившись, узрел. Сердце Григория сжалось. Толпа валила на Спасские ворота, сметая все на своем пути. Она безжалостно давила упавших, теснила взбешенный караул, а когда немногочисленные солдаты выставили вперед штыки, просто затоптала их, раздавила, подмяла под себя. Грохотом разразились чугунные створки от напора. В отдалении, в одном из переулков показались ровные шеренги. Прибывали части РККА для подавлении бунта. Просвистели по брусчатке колеса грузовиков, привезшие с собой чекистов. - Как, как?... – в оцепенении шептал себе под нос Зиновьев, все еще застывший у изваяний. – Это же был митинг… Митинг… Они,… Что они делают?! Льва жутко морозило. Уже третьи сутки он не вылезал из постели, без конца принимая таблетки, отогреваясь горячим чаем, который приносила заботливая Наталья Ивановна. Хотя здесь было довольно не скучно, особенно когда ему пришла посылка из парижского издательства с новыми книгами, в увлекательные миры которых он поспешил погрузиться. Укутанный по горло пледом, он и ухом не повел, когда в глубине квартиры длинной трелью разразился звонок. Трезвонили долго, упорно, пока, наконец, Троцкий не оторвался от книги и недовольно прокричал: - Наталочка, может, откроешь? - У меня руки все в тесте, Левушка, - отозвалась жена с кухни. – Жаль, что мальчиков нет. Звонок тем временем продолжал верещать. - Черт дери того, кто это делает! - проворчал Лев, растрясая куль из одеял, в котором словно в коконе он находился. – Сейчас открою! Нашарив домашние туфли и накинув халат, он с удивлением отметил, что несмотря на дни, проведенные в постели, чувствовал на ногах он себя отменно. Пройдя в прихожую, он не без самовлюбленности заглянул в зеркало, откуда ему ответил взъерошенный красивый человек, близоруко щурившийся. Дверь открылась. На пороге стоял белый как полотно Григорий. - Ты? Откуда? Все закончилось? – спросил Троцкий удивленно. – Почему… Без слов Зиновьев пролез в квартиру и тотчас захлопнул за собой дверь. Зубы его стучали. - Это…Это была провокация, Лева! Провокация! Среди людей были провокаторы, которые подстрекали людей идти на Кремль… - Что?! – все еще не осознавая ситуации, воскликнул Лев. – Какой Кремль! Ведь мы сами здесь… - А кто еще здесь, по-твоему?! Это Коба, - тяжело дыша, говорил Гриша, - Коба. Его рук дело! Он знал, знал, что мы готовим мирную демонстрацию! Демонстрацию студентов, молодежи и наших товарищей… Он ввел туда провокаторов, которые подбили их идти на штурм Кремля! Я видел! Видел! Они растоптали конвой, они ломились… - он пошатнулся, отчего Лев тотчас подхватил его за плечи. – Они кричали: «Долой лживых бюрократов! Долой нынешнее Политбюро!»… Это измена, Лев. Побледневший, Троцкий в смятении вглядывался в исказившиеся черты товарища. Где-то глубоко в душе начинала шевелиться паника. - Но.…Но ведь это мы организовали митинг, - голос его дрогнул. - Они шли с нашими именами на устах. Они знали, кто это готовил. - Значит, мы готовили путч, - мертво отозвался Григорий. – Мы готовили государственный переворот… И стоило ему произнести эти страшные по своей сути слова, как в дверь квартиры Троцкого не позвонили, а постучали. Громко, настойчиво, яростно. От звука оба большевика практически подпрыгнули на месте. У Льва перехватило дыхание. - Я..Я-я не открою! - Бесполезно, - прошелестел Зиновьев, садясь здесь же в прихожей на пол. – Конец. Стук повторился. Выбора не оставалось. Трясущимися руками Троцкий повернул замок, и в проеме образовались несколько человек в форме работников ГПУ. - Троцкий Лев Давидович, - начал один из них, явно старший по званию, и, чуть повернув голову, заметил Зиновьева. Ухмылка заплясала на губах чекиста. - И вы здесь, Григорий Евсеевич. Так даже лучше. По постановлению советской конституции и уголовного кодекса вы оба арестованы за попытку вооруженного восстания против действующей партии и власти. Он отчетливо помнил, как всего полгода назад его окружали серые и кирпичного цвета стены отстраивающейся и хорошеющей на глазах Москвы. Он помнил жаркую погоду в начале июля, как на собраниях партийцы почти в отчаянии обмахивались листами бумаги, глотали ледяную воду из рефрижераторов. Воспоминания остались, только прежнего уже не существовало. Мир, столь крепкий на первый взгляд, столь знакомый, к которому привык так же, как к вечным скитаниям и заключениям, растворился навсегда. Целые недели напролет мучительно болело сердце, ныло и билось неровно, будто в судорогах. Пиком этого состояния стал съезд партии 20 июля. Выступая, он остро чувствовал, как что-то неладно внутри него. Голос не слушался его, тело ходило ходуном. Еле дочитав доклад, тот, что прошел, словно в тумане, он спустился в зал и мигом бросился домой. Там, в чужой обстановке, в апартаментах, где бывал от силы несколько раз в месяц, а то и реже, он и потерял сознание. Свалился на пол и больше не дернулся. Приехавший в спешке врачи думали, что все кончено. Разрыв сердца или аневризмы. Так хотелось всем, ибо старый цепной пес революции отжил свое. От руководства ОГПУ его медленно, незаметно отстранял преемник – карьерист в белых перчатках Менжинский, коего в свое время он пригрел на груди. Но грудная жаба оказалась слишком слаба, дабы сломить поистине Железного Феликса. И Дзержинский остался жив. После того, как он очнулся и начал приходить в себя, медики настояли, что ему срочно надо на отдых, и отправили его в Сухуми. Он пробыл там два с половиной месяца. И вернувшись, посвежевший и полный сил, прямо с поезда проследовав на Лубянку, первый чекист был оглушен известием. В партии произошел бунт. Попытка вооруженного взятия власти. Оппозиция, что яростно грызла бюрократов на пленумах, перешла к действию. Но потерпела сокрушительное поражение. Возглавлявшие и планирующие все Троцкий и Зиновьев были взяты под стражу и доставлены в альков ГПУ. Их обвиняли в предательстве. В измене партии и революции. По конституции и общему мнению их ожидал лишь расстрел. Но, руководствуясь извечной подозрительностью, ОГПУ с Менжинским во главе, этой извращенно - возвышенной человеческой тенью, решились на беспрецедентный до тех пор поступок. Виднейшие люди партии, бывшие члены Политбюро и ближайшие товарищи Ленина, запертые в узких, душных камерах в глубоких подвалах Лубянки, обрекли себя своим безрассудством на изощренные муки.