Из пепла

Феликс издали увидел, как приближался «Паккард». Как волнами разлетался снег из-под колес машины, орошая обочину дорогу грязными брызгами. Как подмигнули фары. Остававшиеся в доме немцы отворили ворота, и стоило автомобилю влететь внутрь, их тотчас закрыли. Дверь распахнулась резко, с отчаянным, болезненным скрипом, и из провала вылетел Квар, гаркнув: - Helfen! К нему подбежали, и уже вместе они вытащили с заднего сиденья брыкающегося человека. Дзержинский застыл, не зная, что думать. Они схватили шпиона? Но из-за чьего-то локтя мелькнула коротко обритая голова, и Феликс рванулся с места. - Лев! Он влетел в своеобразную кучу-малу и, расталкивая людей, протиснулся ко бьющемуся в припадке Троцкому. И только он коснулся извивающегося тела, как в грудь ему легонько, но все же ощутимо ударил кулак. - Отойдите, не мешайте нам успокоить его, - рыкнул Яков. – Вы же не хотите, чтобы он себе язык откусил или пеной захлебнулся?! Видя, как искажается побледневшее лицо Льва, Феликс, словно в забытьи, буквально выпал из кольца людей. Квар был прав, а он, старый дурак, возомнил, что сделает все лучше. Среди немцев был врач, он это точно знал. Герр доктор частенько давал советы обитателям дома. Прописывал травяные отвары от нервов или обжигающие мази от болей в костях. Здесь, должно быть, он тоже мог разобраться ни чуть не хуже. На шум из дома боком вышел Григорий и, замерев рядом с Феликсом, спросил. - Что с ним?... - Не замечал раньше, что ли? Эпилепсия. Зря Квар взял его в город… Видя, как раздуваются ноздри Дзержинского, как напряженно трепещут они, с остервенением втягивая воздух, Зиновьев слегка наклонил голову. - Ты думаешь, Квар показал ему нечто, отчего ему поплохело? Не будет Яков издеваться над нами, ему это точно не на руку. - Ему на руку будет все, что угодно. Не доверяй ему, Гриша, настолько всецело. Ведь мы в положении ничуть не лучшем, чем были в России. - Но это все, что у нас есть, Феликс… - отчаяние сверкнуло в глазах Григория. – Ты сам говорил всегда надеяться на лучшее, а теперь….Что же теперь? - Надеяться и ожидать, увы, разные вещи. Каждый день я ожидаю удара, но не хочу, - он посмотрел в глаза Зиновьеву, - чтобы вы теряли надежду. - Надежды нет, Феликс. Впереди годы неизвестности. Годы…за себя я не боюсь. Я боюсь за Льва. Он и так слишком слаб и мрачен. Он сойдет с ума. Сегодня или годом позже, но сойдет. - Ты недооцениваешь его. Он крепче нас обоих. Даже это, - кивнул Дзержинский в сторону опустевшей машины, - не поверка на прочность. Он выживет. «А выживу ли я? Столько дней тешить себя мыслью, что все наладится. А что, собственно, наладится? Что? Немцы вытащат из могил наших близких, наших товарищей? Мы найдем в себе силы найти соратников, тысячи соратников, которых поведем вслед за собой на Москву, на Кремль?....Увы. Это ложь. Все теперь ложь. Даже говоря с Гришей и Львом, я неизбежно, злостно лгу им в глаза, пытаясь напитать тщетной радостью, бездарным оптимизмом, которого и так кот наплакал. Потому что я сам в него не верю! Не верю! Не верю я своим словам, своей хваленой стойкости и надеждам. Их нет. Что же это….Что со мной? Когда только я стал таким бесхребетным, обезумевшим от отчаяния? Ведь даже в самые темные времена, даже в самые жуткие моменты есть свет. Я двенадцать лет скитался по тюрьмам. Сколько раз я был в дюйме от петли. И находил в себе силы жить. Но….отчего сейчас я не чувствую в себе их? Отчего руки буквально падают сами собой? Я болен…Я бесконечно болен….Сонечка…» Ноги его подкосились и, нелепо взмахнув руками, Дзержинский упал в снег. Григорий, наблюдавший, как мало-помалу приходившего в себя Троцкого, унесли на руках в дом, не сразу понял, что мерный спокойный тон товарища утих. Только завывал ветер в печной трубе. - Феликс! – в ужасе воскликнул Зиновьев, падая на колени у распростершегося тела. – На помощь! Helfen! Helfen! На крик из дома вернулись немцы. Бледный и только спокойно вздохнувший Квар тотчас побелел как полотно. - Этого еще не хватало… - сквозь зубы прошипел он. – В дом! В дом! Срочно! Феликса унесли. Положили в его комнате на широкой кровати, и тотчас врач, седовласый, юркий человек с паучьими пальцами, стал выслушивать его сердце. Оно билось ровно, но слабо. То же было и с пульсом. - Я боялся инфаркта, герр Квар, - произнес он, глядя на сидевшего подле кровати на стуле Якова. – Но здесь, похоже, просто переутомление. Видимо, герр Дзержинский переволновался о состоянии герра Троцкого. Ему нужен отдых. - Я думал, он самый стойкий из троих… - убито ответил Яков. – Кто-кто, но только не он…. - Даже самые сильные иногда падают, - развел руками доктор. – Благодарите небо, что он жив. Это главное. - Благодарю, - кивнул Квар. Доктор приоткрыл окно, дав воздуху освежить комнату. А дальше он ушел, оставив Квара сидеть на краешке стула. Немец не сводил взгляда с Феликса. С его бледного лица, дрожащих ресниц. - Вы нам нужны, герр Яцек. Нужны…. – выдохнул он вдруг. - Зачем? – еле слышно отозвался пришедший в себя большевик. - Зачем мы вам? - Мы искренне поддерживаем оппозицию. Политика Сталина и его кабинета есть резкое противоречие ленинским заветам. И это заговор против товарищей Троцкого и Зиновьева… Немецкий филиал не мог не вмешаться. - Где вы были годами раньше? Где были, когда только началось все это безумие? Не лгите мне…Все бесполезно. Мы заживо сгнием в этом доме. Ничего не изменится. - Полноте вам сдаваться так рано. Откуда вы знаете, как все сложится? - попытался заговорить Квар, но Феликс почти криком оборвал его. - Уходите. Вы противны мне! Противны! Противны ваши убогие уговоры. Я тешил ими своих товарищей. И что, что осталось от них? Тени, не более! Я и сам тень. Я - остатки, ошметки себя прежнего. Это я во всем виноват… Он и не заметил, как ушел Квар, как скрипнула дверь. Как повинуясь порыву ветра, распахнулось окно, и в комнату ворвался сбивший с журнального столика фотографическую рамку ледяной порыв. Как паруса в шторм хлопали шторы, и в лицо Дзержинскому, посеревшему и съежившемуся, летели снежинки. Он закрыл глаза. - Это я виноват… - прошептал он снова. Дрогнул матрас, запели пружины, продавливаясь весом опустившегося рядом с ним человека. - Ни в чем. Ты ни в чем не виноват, - сжимая его руку, говорил Лев. – Лишь в том, что так поздно решил пойти со мной на мировую. А в остальном….что бы я делал без тебя, Яцек? Феликс измученно улыбнулся. Сердце сжимала железная перчатка. С каждым ударом боль нарастала. - Жил бы. И будешь жить…. - Буду. Я буду жить… - глаза Льва за стеклами пенсне смотрели в окно, где белой стеной бушевала метель. – Я видел их, Феликс. Мою семью. Они живы. Наташа и Лева. Александр договорился об их переправе в Финляндию. И они живы….Я не верил своим глазам. Но это правда. Правда….Похоронив их, столько раз сочтя обоих мертвыми, я ощутил сегодня, как стало легко. Как вся ненависть к себе, своим делам и промахам, она вдруг исчезла. Они живы, Феликс. Могу ли я быть счастливым еще больше? - Не можешь, - прошелестел Дзержинский в ответ. – И я не могу…. - Это все ты, Яцек. Ты заставлял меня жить. Если бы не ты, я сошел бы с ума….Спасибо. - Не за что, Лев. Не за что…. – выдохнул бывший чекист, и стоило ему произнести эти слова, как голова его откинулась, и он потерял сознание. Как калейдоскоп пронеслись перед глазами Льва реанимационные мероприятия, суматоха, собственные дрожащие руки. Он не мешал суетившимся немцам. Тихо сидел в гостиной подле Зиновьева и неотрывно смотрел на дверь на втором этаже. Они и слова не проронили, когда сверху спустился мокрый, в расстегнутой рубашке Яков и практически упал в кресло. - У него не билось сердце….Завели. Завели, - выдохнул он. – Жуткий день. Как вы себя чувствуете, господа? - Мы в порядке, - улыбнулся уголками губ Троцкий. – Слишком много счастья за один день, герр Квар. Сердце не выдерживает, да и нервы тоже. - Смотрите у меня, - полушутя погрозил им обоим Яков, - вы нам…. На пороге в жуткой спешке возник человек. Костюм его был весь в снегу. - Герр Квар! Герр Квар! Срочно! – воскликнул он без всяких церемоний, портя налипшим на ботинках снегом ковер. Он вложил в руки Якова телеграмму, а затем аккуратно извлек из внутреннего кармана куртки несколько газет. Из комнаты на втором этаже вышли еще несколько человек. - Включите радио! – приказал приехавший. – Быстро! И покуда Квар штудировал привезенные бумаги, кто-то из немцев поймал берлинскую волну. - Стойте! – вскричал гость. – Слушайте! Вопреки трескучему шороху помех в гостиной зазвучал голос диктора. - …Мы не можем с уверенностью говорить о чем-либо. Но ясно одно. Смерть Сталина вызвала широкий резонанс в правительстве Советского союза. Возникнет закономерный вопрос – кто займет его место как фактического главы правительства. Несомненно, история бесследно исчезнувших из ленинградской тюрьме Троцкого и Зиновьева на этом не кончится…. - Это ложь…Это пропаганда, - воскликнул Григорий. – Такого не может…. - Может, - протянул ему телеграмму Квар. – Наш источник из Москвы сообщил вот это. Лев с Зиновьевым схватились за телеграмму, дева не разорвав пополам. « Сегодня ночью Сталин был найден в кремлевской квартире мертвым. Кремль сотрясается от догадок. Все они то и дело касаются товарищей Зиновьева и Троцкого. Молотов высказывает позицию, что Коба был отравлен их шпионами. Но ему мало, кто верит. На кону лишь один вопрос: кто возглавит правительство вновь? В ваших же интересах хорошенько пораскинуть мозгам над этим. С дружеским приветом ко вчерашним изгнанникам и всегда убегающим из тюрем отважным революционерам и творцам Октября. Мойша Долгоевский» - Будь он проклят! – вскричал Лев на всю гостиную. – Вот же прохвост! - Приятно слышать, что вы помните псевдоним герра Бухарина, - улыбнулся Квар. - Но, черт возьми, как? - вмешался Григорий. – Оказывается, Коля замешан в этом! Как? - Через Коминтерн и старые связи. - Удивительно…И этот человек был отчаянным противником оппозиции. - В тяжкие времена каждый ищет место…. Зиновьев оборвал Квара. - Можно ли верить этому предателю? И давно он знает о нас?! - Совсем недолго. Это была инициатива товарища Дзержинского связаться с ним. Я только обеспечил безопасность. - Когда Феликс очнется, я хорошенько отмутузю его за такое самоуправство. За нашими спинами! – бушевал Григорий. – Не ловушка ли это?! - Товарищи, будем мыслить спокойно и рационально, - обжег своим спокойствием присутствующих Лев. – Судя по поступившей информации смерть имеет место быть. И имеется крайняя степень взволнованности в партийной верхушке. Все это нуждается в анализе и четком обсуждении. Надеюсь, вы не думаете, герр Квар, вот так просто вновь переправить нас в Россию, дабы мы, сбежавшие из тюрьмы, взяли власть в свои руки? - Не думаю, - согласился Яков. – Это было бы слишком наивно и спешно. - Вот именно. Поэтому, не упуская из вида, к тому же, состояние товарища Дзержинского, мы должны наблюдать за этим, не упуская ни крупицы информации. - Мы так и сделаем, герр Троцкий. Но, по-моему, тучи начали рассеиваться над вашими головами. В этот день сердце разрывалось не зря... ... «Возможно, моя история обрывается слишком рано. Но впереди долгие дни и недели тщательной подготовки. Станет ли это нашим возвращением в Кремль, или мы вновь проиграем – большой вопрос. И вопрос, я думаю, с многоточием. Я слишком рано решил сдаться, сдаться, когда все было, по меньшей мере, не столь ужасно. И думаю, это была единственная моя слабость. Первая и последняя. Отвратительная на вкус, я никогда больше не посмею дать ей возможность взять над собой верх. Я искренне благодарен своим товарищам и друзьям, оказавшимся подле меня в эти мучительные минуты. Благодарен Льву за то, что смог вдохнуть в меня надежду. Какая грустная и одновременная щемяще прекрасная вещь: я уговаривал его жить, уже не веря в собственные слова, а он упросил меня сделать то же самое столь легко, столько нежно, что я не сумел ему отказать. И он был прав. Сто раз прав. Ибо наш путь не окончится здесь, в коттедже в сосновом бору, в пятидесяти милях на юг от Хельсинки. Мы выберемся и попытаемся сделать хоть что-то. Сделать на совесть. Сделать хотя в последний раз. Годы не делают нас молодыми, они ускользают поспешно сквозь наши тела и думы. И с каждым годом я понимаю, что не смогу совершать то, что делал раньше. Однако…однако столь яркий и трепещущий шанс. Может, это и есть еще один проблеск юности, революции, нашего призвания? Я буду верить в это до конца. И знаю, что Григорий и Лев верят в то же самое. Мы снова пускаемся в путь. И будь, что будет». Февраль 1927 года